Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote,
Александр Бангерский
banguerski_alex

Categories:

12 стульев от Михаила Булгакова

От редакции: фрагмент книги Ирина Амлински был напечатан в «Семи искусствах» и вызвал оживленную дискуссию. Некоторые читатели сетовали, что не видели начала книги, из-за чего могли возникнуть недоразумения. Выполняя их просьбу, публикуем предисловие и первую главу книги.

Предисловие автора

Я так думаю, и так оно и есть.

Всем читателям, читающим запоем, известно чувство досады от того, что книга прочитана и все удовольствие «жизни в произведении» осталось позади. Возвращаться в реальность не хочется, и поневоле тянешься за следующим томом полюбившегося автора.

Вот так, на протяжении многих лет, перечитывая роман «12 стульев», я плавно перетекала в «Золотого теленка» и затем… натыкалась на то, что дальше продлить удовольствие мне было нечем. Ни рассказы, ни фельетоны Ильфа и Петрова не шли ни в какое сравнение с прочитанными ранее романами. Более того, меня не оставляла в покое мысль о какой-то подмене. Что это, — думалось мне, — может, они, как Дюма-отец, подписываются под произведениями начинающих авторов? Быть может, они разругались и перестали генерировать юмор? А, может, они просто исписались? Куда, скажите на милость, подевалась живость повествования, калейдоскопическая смена картин, невозможность прервать чтение и отложить книгу до завтра?

На сегодняшний день литературное наследие Ильфа и Петрова составляет пять томов, а если спросить у среднестатистического человека, читающего книги, что ему знакомо из их прозы, — 99 процентов назовут «12 стульев» и «Золотого теленка». Может, вспомнят «Одноэтажную Америку». И все. Исследователи, критики и просто читатели сыплют цитатами из обоих романов, любимые герои тоже из этих произведений и уже стали именами нарицательными. А почему осталась в стороне повесть «Тоня»? Почему забыты многочисленные герои из их рассказов и фельетонов? Почему объединяются только в общества любителей Остапа Бендера?

Так продолжалось до 1999 года. В тот раз вместо Фейхтвангера, который обычно перечитывался мною после Булгакова, был взят в руки роман «12 стульев». И вдруг, с первых его строк, я услышала тот же знакомый ироничный, местами язвительный смех, узнала ту же музыкальность, четкость и ясность фраз. Я наслаждалась чистотой языка и легкостью повествования, легко и просто вживаясь в произведение, куда меня «пригласил» тот же автор.

В этом надо было разобраться.

Вот, дорогой читатель, две фразы:




«Лизанька, в этом фокстроте звучит что-то инфернальное. В нем нарастающее мученье без конца».

«В этом флотском борще плавают обломки кораблекрушения».



Замечательные фразы, не правда ли? Первая взята из пьесы Михаила Булгакова «Зойкина квартира», а вторая — из романа «Золотой теленок». Это первые, найденные мною фразы, из-за которых на 12 лет растянулся поиск истины. С этого момента мне и пришлось из простого читателя-любителя надолго переквалифицироваться в читателя-«копателя».

Я исходила из того, что каждый талантливый писатель руководствуется прежде всего собственными мыслями и пользуется материалом, который интересен именно ему. Невозможно поверить, что он не вкладывает ничего личного в то, что пишет. И так же невозможно поверить, что произведение может быть создано только на основе подглядывания в замочную скважину чьей-то чужой — пусть даже интересной — жизни. Вооружившись этими самыми общими, нехитрыми представлениями о том, как создаются произведения, мы и начнем наше совместное исследование.

Я приглашаю тебя, читатель, к новому прочтению «12 стульев». Обещаю множество интересных мест, при перечитывании которых по-другому упадет свет на давно любимый тобой роман и поможет увидеть и то, что скрыто. Но, прежде чем начать делать выводы, понадобится запастись терпением и прочесть эту работу до конца.

ИА

Глава I. Уездный город N и его обитатели




«В уездном городе N было так много парикмахерских заведений и бюро похоронных процессий, что, казалось, жители города рождаются лишь затем, чтобы побриться, остричься, освежить голову вежеталем и сразу же умереть. А на самом деле в уездном городе N люди рождались, брились и умирали довольно редко. Жизнь города была тишайшей. Весенние вечера были упоительны, грязь под луною сверкала, как антрацит, и вся молодежь города до такой степени была влюблена в секретаршу месткома коммунальников, что это просто мешало ей собирать членские взносы.

Вопросы любви и смерти не волновали Ипполита Матвеевича Воробьянинова, хотя этими вопросами, по роду своей службы, он ведал с 9 утра до 5 вечера ежедневно, с получасовым перерывом для завтрака.

По утрам, выпив из причудливого (морозного с жилкой) стакана свою порцию горячего молока, поданного Клавдией Ивановной, он выходил из полутемного домика на просторную, полную диковинного весеннего света улицу имени товарища Губернского. Это была приятнейшая из улиц, какие встречаются в уездных городах. По левую руку, за волнистыми зеленоватыми стеклами, серебрились гробы похоронного бюро «Нимфа». Справа, за маленькими, с обвалившейся замазкой окнами, угрюмо возлежали дубовые, пыльные и скучные гробы гробовых дел мастера Безенчука. Далее “Цирульный мастер Пьер и Константин” обещал своим потребителям “холю ногтей” и “ондулянсион на дому”. Еще дальше расположилась гостиница с парикмахерской, а за нею, на большом пустыре, стоял палевый теленок и нежно лизал поржавевшую, прислоненную к одиноко торчащим воротам вывеску: «Погребальная контора “Милости просим”».



Первое, что привлекло мое внимание в процитированном отрывке из «12 стульев», это нежность в описании главной улицы уездного городка. Описано было с любовью, хотя, на первый взгляд, эта любовь к провинциальному захолустью ничем не могла быть вызвана. «Полная диковинного света улица», «весенние вечера были упоительны», «приятнейшая из улиц» — такими эпитетами одарил автор этот ничем не примечательный городок. Вывод напрашивался сам собой: чем-то это место было ему дорого.

И еще один отрывок, из главы «Слесарь, попугай и гадалка», в котором есть подробности Старгородского пейзажа:

«Были на доме еще два украшения, но уже чисто коммерческого характера. С одной стороны — лазурная вывеска “Одесская бубличная артель — Московские баранки”. На вывеске был изображен молодой человек в галстуке и коротких французских брюках. Он держал в одной, вывернутой наизнанку руке сказочный рог изобилия, из которого лавиной валили охряные московские баранки, выдававшиеся по нужде и за одесские бублики».

В свое время мы еще вернемся к этой «лазурной вывеске»; а пока прочтем булгаковское описание маленького городка:




«И вот я увидел их вновь наконец, обольстительные электрические лампочки! Главная улица городка, хорошо укатанная крестьянскими санями, улица, на которой, чаруя взор, висели — вывеска с сапогами, золотой крендель, красные флаги, изображение молодого человека со свиными и наглыми глазками и с абсолютно неестественной прической, означавшей, что за стеклянными дверями помещается местный Базиль, за 30 копеек бравшийся вас брить во всякое время, за исключением дней праздничных, коими изобилует отечество мое».



Зарисовка взята из рассказа «Морфий», в котором описан уездный город Вязьма. В этот городок был переведен из села Никольское молодой врач Михаил Булгаков, который просидел полтора года в деревне, не видя никого, кроме больных, фельдшера и двух акушерок, и которого радовала газета даже двухнедельной давности. Для Булгакова этот перевод в уездный город означал возвращение к жизни и потому ничем не привлекательная (для любого жителя столичного города). Вязьма была так нежно, с любовью описана им.

Получается, что из рассказа Булгакова «Морфий» вывеска с золотым кренделем, преобразовавшаяся ввывеску бубличной артели, парикмахерская и молодой человек перекочевали в описания уездного города N и Старгорода романа «12 стульев»? Рассказ «Морфий» был опубликован в 1927 году (журнал «Медицинский работник», № 45, 46, 47 9, 17, 23 декабря, с авторской датой «1927. Осень»), во время работы над «12 стульями».

Продолжаем чтение:




«Началось спокойное течение служебного дня. Никто не тревожил стол регистрации смертей и браков. В окно было видно, как граждане, поеживаясь от весеннего холодка, разбредались по своим делам. Ровно в полдень запел петухв кооперативе “Плуг и молот”. Никто этому не удивился».



Странно, а почему? Меня это удивило. Ведь всем известно, что петух своим пением встречает восход солнца, а не поет, когда ему вздумается. И вообще, дело даже не в петухе, который поет в неположенное время, а в том, что «никто этому не удивился». По моему мнению, это обстоятельство могло не удивить лишь одного человека — автора рассказа «Самогонное озеро» Булгакова, у которого к моменту написания этого абзаца из «12 стульев» уже было знакомство с петушиной арией, прозвучавшей не вовремя:




«…И в десять с четвертью вечера в коридоре трижды пропел петух. Петух — ничего особенного. Ведь жил же у Павловны полгода поросенок в комнате. Вообще Москва не Берлин, это раз, а во-вторых, человека, живущего полтора года в коридоре № 50, не удивишь ничем. Не факт неожиданного появления петуха испугал меня, а то обстоятельство, что петух пел в десять часов вечера. Петух — не соловей и в довоенное время пел на рассвете». (Рассказ «Самогонное озеро», 1923 год.)



Заметим, что авторы «12 стульев» с первых строк повествования стали знакомить нас с интересными фактами из жизни Булгакова, а также с зарисовками из его произведений. Продолжим чтение романа, попутно вспомнив, что у одного из главных героев романа — Воробьянинова — умирает теща — Клавдия Ивановна Петухова.




«Тут Ипполит Матвеевич заметил излишнюю чистоту, новый, режущий глаза беспорядок в расстановке немногочисленной мебели и ощутил щекотание в носу, происшедшее от сильного лекарственного запаха. В первой комнате Ипполита Матвеевича встретила соседка, жена агронома мадам Кузнецова. Она зашипела и замахала руками:

— Ей хуже, она только что исповедовалась. Не стучите сапогами.

— Я не стучу, — покорно ответил Ипполит Матвеевич. — Что же случилось?

Мадам Кузнецова подобрала губы и показала рукой на дверь второй комнаты.

— Сильнейший сердечный припадок.

И, повторяя явно чужие слова, понравившиеся ей своей значительностью, добавила:

Не исключена возможность смертельного исхода».



Я выделила два фрагмента — жену агронома и возможность смертельного исхода. Агрономша повторила «явно чужие слова» — так написано в романе. И это правда.

Смерть и агрономша. Соседство этих двух слов не случайно, потому что память Булгакова извлекла из подсознания ситуацию, которая в свое время его потрясла. Во время прохождения врачебной практики в селе Никольском у Булгакова-врача на руках умерла красивая девушка, дочь агронома, которая была невестой. Жених решил покатать ее в санях, лошади понесли, и ее ударило головой о косяк ворот. Спасти девушку было невозможно — она получила перелом основания черепа. Получается, что Булгаков встретился со смертью, которую не смог победить. Не смог он ее и забыть, поскольку у него об этом есть яркая зарисовка, вошедшая в «Записки юного врача», 1925-26 года издания (рассказ «Вьюга»).

Теперь сопоставим реплику агрономши «не исключена возможность смертельного исхода» с другим словосочетанием из рассказа «Крещение поворотом», того же цикла «Записки юного врача»:




«Ну, мало ли что, — говорю я, – не исключена возможность заражения, — повторяю я первую попавшуюся фразу из какого-то учебника».



Словосочетание «не исключена возможность» всплыло вместе с агрономическо-смертельной темой из одного пласта памяти ОДНОГО человека. Добавлю, что на страницах произведений Ильфа и Петрова такое словосочетание ни разу не встретилось. Также предположу, что медицинских учебников, из которых к Булгакову пришла эта много раз читанная им фраза, ни Ильф, ни Петров не читали.

А вот еще один персонаж из цикла рассказов «Записки юного врача», который перекочевал на страницы романа «12 стульев», — правда, при этом сменив должность земского врача на провизора, но зато сохранив имя. В романе:




«Провизор Леопольд Григорьевич, которого домашние и друзья называли —Липа, стоял за красным лакированным прилавком, окруженный молочного цвета банками с ядом, и, со свойственной ему нервностью, продавал свояченице брандмейстера «Крем Анго, против загара и веснушек, придает исключительную белизну коже».



А теперь отрывок из рассказа «Полотенце с петухом» («Записки юного врача»):




«Я успел обойти больницу и с совершеннейшей ясностью убедился в том, что инструментарий в ней богатейший…

— Как же-с, — сладко заметил Демьян Лукич, — это все стараниями вашего предшественника Леопольда Леопольдовича. Он ведь с утра до вечера оперировал…. Да, личность выдающаяся, — подтвердил фельдшер. Крестьяне его прямо обожали. Подход знал к ним. На операцию ложиться к Липонтию — пожалуйста! Они его вместо Леопольд Леопольдович Липонтий Липонтьевичем звали».



Кроме повторенного в романе имени Леопольд, следует отметить, что для имени Липонтий прозвище«Липа» подходит больше.

(окончание следует).

http://club.berkovich-zametki.com/?p=9048

Tags: Амлински, Булгаков, Ильф и Петров, тайны
Subscribe

  • Зафрендил bigdrum

    bigdrum - я узнал о его существовании благодаря его отклику на мою старую (годичной давности) запись "Письменное народное творчество".…

  • Зафрендил clear_text

    clear_text - блог Дениса Драгунского: " пишу открытым текстом. только не о политике" Хорошие рассказы с неожиданными концовками.

  • Зафрендил belenky

    belenky - Марья́н Дави́дович Бе́ленький (род. 29 июня 1950, Киев) — украинский, российский и израильский литератор, переводчик, журналист,…

promo banguerski_alex april 11, 2018 15:00 1
Buy for 100 tokens
Мою статью разместили на сайте весьма солидного журнала "Россия в глобальной политике": Поджечь траву, избежать пожара 29 января 2018 Александр Бангерский Александр Бангерский Резюме: Столетие Февральской, а затем и Октябрьской революции 1917 года прошли на удивление тихо и…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments