Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote,
Александр Бангерский
banguerski_alex

Category:

Чем Русские отличаются от других народов?

Благодаря ссылке sapojnik я обнаружил весьма интересное интервью, которое привожу здесь полностью. На мой взгляд, в нём чётко описаны особенности национальной психологии нашего народа. Причем, не только когда речь идет о "народе", прячущемся от "властей". Ведь сами "власти" - это тоже представители того же самого русского народа. Думаю, ключ к пониманию того, кто мы есть, а значит - и ключ к пониманию нашей истории и, что еще более важно - к пониманию, что нас ждет в будущем - в этой двойственности нашего национального характера. Вернее, в двух его ипостасях - "народной" и "чиновнической". Все мы знаем, как легко любой (ну, почти любой) наш человек превращается в чиновника. И начинает вести себя соответственно новому своему качеству. В этом, кстати, тоже проявляется та высокая адаптивность, о которой упоминается в нижеследующем интервью:

28 октября 2016, 18:37

«Не иметь дела с властями — признак зрелости»

Рядовой человек любит начальство только на экране, а в реальной жизни прячется от него — и правильно делает, считает социальный эксперт Дмитрий Рогозин.

Россияне не менее рациональны и предприимчивы, чем европейцы, но избегают играть с государством на «правовом поле», поскольку знают, что это для них плохо кончится. Таков вывод Дмитрия Рогозина, главы лаборатории методологии социальных исследований РАНХиГС, который предпочитает называть себя не социологом, а полевым интервьюером.

— У наших опросных служб есть набор вопросов, которые они задают десятки лет. «Доверяете ли вы Путину?» «Не собираетесь ли на улицу протестовать?» Или еще лучше: «За демократию ли вы, и нравится ли вам рыночная экономика?» Причем все равно, кто спрашивает, — ВЦИОМ, ФОМ или «Левада» — расклады ответов всегда одинаковые. Может, пора что-то другое узнавать у людей?

— Процентные расклады, которые производят опросные фабрики, скорее отражают их собственные взгляды на жизнь, нежели позиции опрашиваемых. Но все-таки за конструкциями получаемых ответов стоит некая социальная реальность. Даже за опросами, проводимыми Федеральной службой охраны, что-то есть. ФСО ведь тоже проводит опросы.

— Иногда их результаты утекают в прессу. Выглядят, по-моему, шарлатанскими.

— Смотря что считать шарлатанством. Они видят мир через административный ресурс. И подчас это видение не лишено смысла.

Градус лояльности тоже интересен

Вот однажды к нам на научную конференцию забрел офицер-правоохранитель. А у нас одна из самых значимых проблем в поллстерстве — достижимость, то есть сколько человек не захотели с нами говорить. Ведь нам отказываются отвечать 70—80% людей. Это не только проблема России, во всем мире так. О чем они молчат? Это очень важно знать. И вот я спрашиваю этого офицера: «Как вы проводите опрос?» — «По телефону». — «И сколько людей у вас отказывается?» Он, не раздумывая:  «Никто не отказывается». Я говорю: «Да как так?» Он: «А у вас что, отказываются?» — «Да».

И весь зал замолк. Спрашиваю: А как вы начинаете разговор с респондентом? — «Да очень просто: „Вас беспокоят из прокуратуры“»…

— После чего они выдают полученные ими рапорты граждан за глас народа и кормят этим высшее начальство. Как вы считаете, эти сведения сколько-нибудь достоверны?

— Данные ФСО соответствуют той задаче, для которой они собираются. Да, где-нибудь в пивной или на кухне люди будут о том же самом говорить совсем иначе. Но им не нужно мнение, которое высказывается в пивной. Им нужно то мнение, которое будет поддерживать некоторое электоральное поведение, публичное отношение к власти. Задача ФСО — измерение градуса лояльности у лояльной части населения. Прогноз его политического поведения.

— А что такое политическое поведение в нашей сегодняшней системе?

— В нашей системе политическое поведение — это просмотр телевизора, то есть принятие власти через телевизионную картинку. Наш электорат зачастую смотрит на политиков не как на деятелей государства — тех, кто принимает решения, руководит экономикой, что-то обещает и выполняет эти обещания. Он не подходит к ним со всей той аргументацией, к которой, как правило, обращается наша либеральная общественность, а глядит как на шоу.

Один случай. Я ведь и сам интервьюирую. На юге России, в одной деревеньке, захожу в дом. Женщине — за пятьдесят. Показывает два толстых альбома с фотографиями — она рядом со звездами эстрады и политиками. Хобби у нее такое. Допустим, КПРФ или другая какая-нибудь партия организует в Москве мероприятие, подгоняет автобусы, бесплатно везет, кормит, а люди должны постоять на митинге. Говорит: «Я на эти митинги не хожу, я по магазинам и в театры, я очень театры люблю. И поскольку я научилась встречаться с политиками, я и со звездами легко разговоры завожу. Сразу их в театре выхватываю…»

Вожди и певцы в одном строю

Боевая такая тетка, и на фотографиях у нее весь верхний эшелон российской эстрады, и она рядом с ними. И с политиками тоже. Для нее что Киркоров, что Зюганов — один типаж. И она сравнивает их: вот этот так держится, а тот эдак.

После разговора с ней задумался, начал других людей, косвенно или прямо расспрашивать — что они нашли-то в том или ином политике? Например, в Путине. И, как правило, все объяснения, все ответы — что это классный мужик. Держится здорово. Посмотри, как развернулся! Или — этот ему так, а он вот как ему ответил!

То есть все восприятие политической активности сводится к активности театральной. К восприятию жестов. Путин с первых же своих шагов попал в идеальный телевизионный образ жесткого, прямого, четко говорящего без бумажки человека.

— Означает ли это, что у него пожизненный карт-бланш на любые действия, и это будут одобрять как очередной эпизод сериала?

— Я бы со всем согласился, кроме пожизненного. Здесь очень опасно давать прогнозы. Потому что общественное мнение может взрываться самым парадоксальным образом. А то, что у него сейчас есть карт-бланш, доказано. Крымский блицкриг, политика по Донбассу, действия в Сирии — все на ура. И это при том, что экономическая ситуация резко ухудшается. Рядовой человек не знает, что будет завтра. Его горизонт планирования измеряется месяцами.

— Как же устроена голова у этого рядового человека, если он в обмен на телекартинку отказывается от материальных благ, от уверенности в будущем — своем и своей семьи? Перестает бояться ядерной войны. Хотя с давних пор считалось, что уж ее-то он боится — «только бы не было войны». И вот, пожалуйста: пусть будет ядерная война всех победим! Как это произошло?

— Я бы не сказал, что человек отказывается от всего именно из-за телекартинки. Его отказ совершился ранее, до просмотра экранных образов. Сфера принятия политических решений всегда не там, где он. Как Африка, как Америка. А он — зритель. Всегда зритель.

— То есть деяния властей для него все равно что плохая погода? Или хорошая, если угодно?

— Такая метафора опасна. Если от нее дальше отталкиваться, можно прийти к ложным выводам. Но если мы ограничим это сравнение только тем, что на погоду кричи не кричи, прыгай не прыгай — все равно не повлияешь, то да, действительно. У людей ощущение, что от них ничего не зависит.

— Я с печалью наблюдал, как за последние 15—20 лет исчезали признаки гражданского подхода к действительности, признаки восприятия политики как общественного действия, а не телезрелищ, исчезали слабые, едва намечавшиеся, мысли людей о себе как о налогоплательщиках, имеющих право спросить с тех, кто тратит их деньги.

Один немецкий исследователь Веймарской республики считает, что тогда для немцев политика была не сферой столкновения материальных интересов, реализации практических каких-то целей, а пространством романтики, в котором шла борьба за сакральные вещи — за высшую справедливость, за величие Германии, и происходили прочие театрализованные события. С этим и было отчасти связано пришествие потом тоталитарного режима. Он отлично вписывался в такие представления о большой политике, а прозаичный веймарский режим с этой театрализацией совершенно не гармонировал.

И вот вы объясняете, что для наших людей политика — это зрелище, лицезрение вождей, а вовсе не способ решения каких-то практических вопросов.

— Такого рода позицию очень часто трактуют как инфантилизм.

— Это прямо напрашивается.

— Но это как раз не так. Рядовой человек у нас действительно может быть инфантилен. Но гораздо чаще я вижу в нем абсолютно рациональное желание сохранить личную приватность, обеспечить безопасность своей семьи.

Если в Германии, как вы сказали, был романтический полет мысли, то у нас ведь очень часто власть напрямую связывают с тюрьмой.

Страх прячут в телекартинку

Власть — это игрок, который, если ты начинаешь играть с ним всерьез и становишься заметным, очень быстро начинает действовать не по правилам. А поскольку он, с одной стороны, определяет правила, а с другой — им не следует, это самый опасный игрок. От него лучше держаться подальше. И единственное, что я могу сделать (я сейчас как рядовой человек рассуждаю), — даже не просто уклоняться от взаимодействия с ним, а превратить его в телекартинку. Заклинание такое совершить, самогипноз: он только в телевизоре, а в жизни его нет!

Если же власть все-таки придвигается к человеку поближе, то он начинает взаимодействовать с ней на уровне личных договоренностей, вообще не глядя на закон. Поскольку, если человек начнет играть «на правовом поле», то сразу поднимется на ступеньку выше и станет заметен для чиновников того или иного уровня. А он не должен быть заметен для них!

Отчетливее всего такое поведение выражено за пределами столичных агломераций и мегаполисов-миллионников, в средних и малых городах, в которых живет больше половины россиян.

Эта стратегия вовсе не инфантильна, она рациональна. Именно так и логично поступать у нас тем, кто хочет что-то сделать. Слой активных людей в России не меньше, чем в Европе.

Это, скажем, те, кто дает работу другим. Не важно, каким образом, но является работодателем. И те, кто организует людей на уровне реального самоуправления, а не игры в самоуправление, которая определяется законодательными актами, — благоустраивает свои дворы, знает всех соседей, организует какие-нибудь сабантуи, футбольные команды. Таких у нас много.

Как полевой интервьюер, я встречаюсь в российской глубинке с самыми разными людьми этого типа. И ни один из них не собирается свою активность показывать государству. Ни один! Это я о людях деятельных и предприимчивых. Конечно, есть предпринимательство другого типа, эксплуатирующее административный ресурс, но мы сейчас не об этом.

А если посмотреть на тех, кто говорит: «Ну, я вот хочу работать и зарабатывать, а о прочем не желаю знать», — так у них еще ярче выражено нежелание хоть как-то задуматься об этой власти. Не надо делать так, чтобы быть хоть чем-то и в чем-то видимым властям предержащим.

Особенно это заметно в регионах за Уралом, где вы не найдете семьи без рассказов о тюремных сроках. Там все поделено между теми, кто надзирал и наказывал, и теми, кто сидел. Полная спайка власти и тюрьмы. И еще можно добавить — криминала.

Что проявляется и в языке — хрестоматийное «мочить в сортире» идеально в это укладывается. Просто поражаешься, как начинают говорить чиновники, когда выпьют, насколько пронизан феней их жаргон. И даже не столько чиновники. Сразу начинают торчать уши спецслужб, которые связаны с тем, что сокрыто от глаз.

— Помню какой-то советский роман про коллективизацию. Деревня. С «кулаками» уже расправились. Их больше нет. И два колхозника обсуждают третьего. Что вот, мол, его поставишь — он стоит. Положишь — лежит. Скажешь: «Маршируй!» — будет маршировать. Что вот такие и остались. Отфильтровали.

Не происходит ли у нас и сейчас что-то похожее? Вся эта практика приспособления к действительности, назовем ее инфантильной или нет, — разве она не ведет к тому, что люди превращаются в таких коллективизированных крестьян?

— С одной поправкой: превращаются с точки зрения государства, в оптике государства. Поскольку наши люди чрезвычайно адаптивны, они быстро принимают форму, которую от них требуют. Но, к счастью, у российского человека жизнь не детерминирована государством. Веточка его жизни, которая касается государства, — маленькая. А его жизнь — богатая. Там свои страсти, и есть свои лидеры, очень мощные. Беда, что они в малых группах, они не идут дальше.

— Разве в последние несколько лет даже и эти малые группы у нас не деградируют?

— Солидарность никуда не ушла. Семейная, дружеская, иногда — соседская. Ее меньше в больших городах, больше — в небольших. Я согласен во многом с тем, что говорит Симон Кордонский (социальный мыслитель и исследователь, автор концепции, что жизнь многих, а то и большинства россиян протекает вне официального учета и контроля государственных служб и завязана на теневой рынок «промыслов», типичной формой которого является так называемая «гаражная экономика» — С. Ш.) Он просто дает другую оптику. Она мне симпатична, потому что дает возможность переосмыслить такие понятия, как коррупция, взяточничество, неэффективность. Это все вдруг становится рациональным и осмысленным в российской ситуации.

Сломать свою мастерскую — разумный выход

В малых городах я встречал много деятельных людей и видел, как они живут. Допустим, человек поставил гараж, ремонтирует машины, у него много заказов, это уже промысел, который содержит его семью, он уважаем, знает сотню мужиков, которые здороваются с ним и готовы прийти на помощь. И я спрашиваю: «Неужели не хочется расширить свое дело, магазин открыть?» «Нет, — говорит, — государство заметит, не хочу».

— Но государство-то давит все сильнее, ему сейчас особенно остро деньги нужны. Как такие люди поведут себя дальше?

— А я не знаю. Я их, кстати, всегда спрашиваю о будущем. И они ровно так и отвечают: не знаю, мол, поживем — увидим.

Вспоминаю конкретный пример. Человек держал близко к центру города гараж с мастерской. Пришли пожарные, все эти комиссии и прочие. Он рассказывает: «Меня как ребенка вызвали и отчитывают, и все с красивыми галстуками, вальяжные. Выкатили счета. Стою перед ними и думаю: какого хрена я сюда попал? Развернулся, гараж этот бульдозером снес к черту, зачистил и поставил такой же у себя дома, на дворовой территории. Через три месяца опять вызывают на комиссию: «Почему ничего не сделал, да ты же сволочь последняя!» Я им: «А где гараж? Гаража-то нет». — «Как нет?» — «А вот снес».

Я теперь нормально живу, говорит. Работаю по-прежнему. А вот если оборот чуть больше станет, то, может быть, прибыль и вырастет на десять процентов, а затраты, издержки — на все двести.

Российский человек испытывает идиосинкразию по отношению к судебным органам, к правоохранительным и т. д. Никому не хочется тратить ни минуты своей жизни на стояние в судах.

Часто это называют низкой правовой грамотностью, но объяснение можно найти и в другом, более значимом — в самом восприятии себя и мира. Что же до будущего, то о будущем думают мало, а если думают, то как об игре. Вот бросят в воду, тогда и будем выплывать. Только для одних то, что происходит, это катастрофа, а для других — вызов.

— Можем ли мы, резюмируя ваши наблюдения, сказать, что наша государственная машина — в сущности, антиобщественная структура? Антиобщественная в буквальном смысле этого слова — такая, которая препятствует любой структуризации и развитию общества?

— Это слишком сильное утверждение. Но если государство и работает у нас на общество, то на весьма специфическое общество. У общества, с которым оно взаимодействует, очень жесткие границы, вне которых остается очень и очень многое.

— Но это же не единственно возможная стратегия — заранее приспосабливаться ко всему. Довольно многие люди так или иначе покидают прежнюю дислокацию. Я не говорю, что обязательно эмигрируют. Перемещаются в мегаполисы.

— Не соглашусь. У нас мобильность резко сократилась по сравнению с Советским Союзом.

Это не «особый путь», а отход от собственных основ

Люди стали архиоседлыми. Издержки на перемещение сделались очень большими. Не только бизнес, но и работа, любая занятость, очень сильно завязаны на социальный капитал, то есть на отношения с окружающими. Переезд в другое место — это декапитализация на порядок. Можно лишь позволить себе временную, вахтовую работу, но никак не переезд.

— Это признак архаизации.

— Можно и так назвать.

— Получается, что Россия действительно идет особым путем, создает общество необычного типа.

— Я бы эту особость, этот шаблон выкинул, он уже надоел. Скорее, объяснительную конструкцию можно строить так. Россия — безусловно европейская страна. У нас европейского гораздо больше, чем любого другого — в тех шаблонах, которые мы воспроизводим, в том образовании, которое мы пытаемся дать.

Но сейчас мы все дальше отстраняемся от этой Европы. У нас сейчас не особость, а отход от европейских ценностей. Действительно, с этой игрой в изоляционизм, импортозамещение, санкции и так далее, мы выстраиваем сейчас эшелонированную оборону от всего западного. Это очень печально.

— Но если фундамент — европейский, то есть и соответствующая культурная матрица, как ее ни называй. Которая должна будет сопротивляться этому отходу с растущей силой.

— Или произойдет какой-то обвал. Мы ведь живем сейчас в аллюзиях к прошлому веку, и очень сильных.

— Даже если сложить то общество, которое видит наша государственная машина, с тем, которое она не видит, все равно получается застойная система. Даже с добавлением гаражной экономики, которая так же не может конкурировать с современной, как советские приусадебные участки не могли равняться с американскими фермерскими хозяйствами.

Если это и не деградация, то уж точно устойчивое отставание от более развитых частей мира, под которыми пора подразумевать уже и не Запад, и даже не только Китай, но еще и Индию с Турцией. И не знаю, сколько можно существовать в таком режиме и готовы ли к этому люди. При советской системе, между прочим, тоже были свои теневые промыслы и своя гаражная экономика, но это не удержало ее от распада. Как вам видятся перспективы?

— Если об этом рассуждать с точки зрения научного сотрудника, то надо сначала провести специальное исследование, как на все это смотрят люди и чего ждут: что будет через два года, через четыре — да ладно со страной — хотя бы с их городом. А как у человека, у меня очень тревожные ощущения. Страх за будущее настолько силен, что не позволяет мне о нем думать. Лучше на это вообще не смотреть.

Беседовал Сергей Шелин
http://www.rosbalt.ru/russia/2016/10/28/1562894.html

Tags: Рогозин Д.М., Русские, национальная психология, национальный характер, социолог, социология
Subscribe

  • Три правила достижения успеха

    1. Знать больше, чем остальные. 2. Работать больше, чем остальные. 3. Ожидать меньше, чем остальные. Уильям Шекспир.

  • Маркетинговые войны

    О войнах за умы и сердца покупателей Почему борьба за покупателей вышла за рамки их потребностей? Почему современные рынки стали похожи на театр…

  • Уроки жизни от Конфуция: не корректируйте цели

    1. Просто продолжайте идти «Неважно, как медленно Вы идете, до тех пор, пока Вы не остановитесь» Если вы будете продолжать идти по…

promo banguerski_alex april 11, 2018 15:00 1
Buy for 100 tokens
Мою статью разместили на сайте весьма солидного журнала "Россия в глобальной политике": Поджечь траву, избежать пожара 29 января 2018 Александр Бангерский Александр Бангерский Резюме: Столетие Февральской, а затем и Октябрьской революции 1917 года прошли на удивление тихо и…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments