Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote,
Александр Бангерский
banguerski_alex

Интервью с Зиновевым - 4 (полный текст)

На мои работы на Западе обратили внимание давно. Уже в 1959 году появились публикации, выделявшие меня из общей советской философской среды. Я был не единственный, кто стал объектом внимания специальных служб и профессиональных кругов Запада. Они умело выбирали тех, кого можно было противопоставить остальной массе советских интеллектуалов. Сначала это мне вредило, потом – стало поддержкой. Эта поддержка прекратилась, когда западным логикам и философам стало ясно, что я не являлся поклонником того, что сочиняли они, а создавал свою, оригинальную концепцию. На Западе эта среда оказалась в десятки раз обширнее, чем в России, и неизмеримо мощнее. Круг замкнулся.


- И все-таки: как и когда из благополучного профессора МГУ, пусть даже имевшего неприятности по службе, вылупился « отщепенец »?


  • В 1974 году я оказался в изоляции в своей профессиональной и социальной среде. Я начал сочинять тексты, которые в 1975 году образовали книгу « Зияющие высоты ». Название это я придумал еще в годы войны, а, может быть, еще раньше.

  • Во всяком случае, в 1946 году у меня мелькнула мысль назвать так повесть, которую я собирался попробовать напечатать. Но было очевидно, что с таким названием не напечатаешь и страницы, а, скорее всего, заработаешь самый большой срок лагерей строгого режима. Я похоронил это название в глубинах моей творческой свалки, как я тогда оценивал свои потенциальные литературные сочинения.

Я еще не рассматривал эту новую сферу деятельности, как литературную, и тем более, - как переломную. Я просто начал писать тексты, которые были моей реакцией на то, что происходило в стране, и на то, что делали в отношении меня мои коллеги, сослуживцы, друзья, представители власти. Никакой определенной цели у меня не было. Но в 1975 году произошел скачок. Самый мой близкий друг тех лет, которому я прочитал несколько отрывков из написанного, позаботился о том, чтобы в КГБ узнали об этом. Это было время самой сильной борьбы властей против диссидентов и всякого рода разоблачителей. За мною был установлен надзор со стороны КГБ. Это подстегнуло меня. Я оказался перед выбором: либо я опережу моих « надзирателей », напишу книгу в кратчайшие сроки и надежно спрячу рукопись, либо – они расправятся со мною. Я вообще привык к тяжкому интеллектуальному труду, а тут я начал работать с удесятеренной силой: работал днями и ночами, порою по 15-20 часов в сутки. И, в общей сложности, я за шесть месяцев сделал черновой, как я считал тогда, вариант книги. Проблема, где спрятать рукопись, решилась сама собой: разумеется – на Западе. К этому времени у меня уже был опыт переправки научных книг на Запад, игнорируя официальные инструкции на сей счет. Нас регулярно навещали иностранцы, особенно из Франции – они и занялись перевозом рукописи за границу. Самой трудной проблемой было решиться на публикацию книги. Я понимал, что этот шаг приведет к потере всего, что было достигнуто, и к тяжелым последствиям для меня и моей семьи. Но пути назад не было: я уже был подвергнут остракизму в своей среде, моя книга должна была стать моим ответным ударом на это. В 1976 году книга была напечатана в Швейцарии, переведена на многие языки мира, принесла мне мировую известность и репутацию самого острого аналитика и критика коммунистического общества. В Советском Союзе она была, естественно, запрещена. Это, однако, не мешало, а даже способствовало ее нелегальному распространению. Поскольку она официально как будто бы не существовала, это не мешало также бесчисленным заимствованиям из нее, как и из других моих книг, распространявшихся нелегально. А мародеры послебрежневских времен превзошли в этом отношении мародеров предшествующего периода. Впрочем, в значительной части, это были те же самые лица.

Хочу особое внимание обратить на следующее обстоятельство: в те годы я не мог даже предположить, что пройдет немногим более 10 лет и в стране произойдет перелом, который ввергнет ее в нынешнее катастрофическое состояние. Если бы я знал, что так будет, я не смог бы написать ни строчки в том духе, в каком я написал многочисленные книги и статьи до 1985 года, то есть в течение 10 лет. Я втянулся в эту работу, будучи на все 100 процентов уверен в том, что коммунистический социальный строй в России пришел на века, что он еще только сложился и еще не развил до конца свои потенции, что для России это – наилучшее устройство из всех возможных, и что любой другой строй для нее был бы гибелью. Я просто начал записывать на бумагу то, что накопилось в моей голове в течение многих лет размышлений о советском обществе.

И, тем более, о том, что через 10 лет начнется стремительное разрушение советского общественного строя, системы государственности и идеологии, не думали и не помышляли сотрудники аппарата ЦК КПСС и КГБ, идеологические работники и представители интеллектуальной элиты, которые, начиная с 1985 года, возглавили это разрушение всех основ советского общества. Они тогда были оплотом режима, успешно делали карьеру и комфортабельно устраивались в жизни. Одни из них были уже на высотах власти и благополучия, другие рвались туда, холуйствуя перед Брежневым и прочими властителями тех лет. Они были именно такими, как я их изобразил в « Зияющих высотах », а также в книгах « Светлое будущее » и « Желтый дом », написанных еще в годы жизни в России. Основным содержанием моих первых литературных произведений был анализ сущности советского общества, как общества коммунистического, причем – в его нормальном, жизнеспособном состоянии. Я замечал, что в стране назревает кризис, но я считал это проявлением и следствием закономерностей самого коммунистического социального строя. Меня это не удивляло и не тревожило. В моей теории коммунизма неизбежность кризисов этого общества доказывалась, как теорема. Кризисные ситуации суть обычное явление в жизни всякого общества. Западные страны регулярно переживали и переживают их. Кризис еще не есть крах. Чтобы он привел к краху, нужны еще дополнительные условия. Как показала дальнейшая эволюция страны, главным среди этих условий оказалась способность высшей власти, привилегированных слоев и интеллектуальной элиты пойти на беспрецедентное в истории человечества предательство.

Но в те годы об этом никто и думать не смел. Я в моих книгах описывал представителей этой категории советских граждан как интеллектуальных кретинов, моральных подонков и политических негодяев, какими они и были на самом деле. Но что они предадут все то, за счет чего сделали карьеру, выбрались на вершину власти и вообще на арену советской истории – это было тогда немыслимо. Думаю, что они и сами еще не помышляли об этом. Предательство явилось закономерным результатом их социальной сущности и обстоятельств, но – не исходным пунктом. Я сказал все это не с целью оправдания, а с целью объяснения своего поведения. Я признаю, что какая-то доля вины за то состояние, в котором оказалась моя страна лежит и на мне. Но прошлое не вернешь. У меня была своя личная жизненная линия, начавшаяся еще в 30-е годы. Помимо моей воли она вплелась в общую ткань истории страны, причем – истории трагической. Неудивительно, что и моя судьба сложилась аналогично.


Начало моей литературной деятельности ознаменовалось тем, что меня поставили перед выбором: либо 7 лет тюрьмы и 5 лет внутренней ссылки для меня, а также высылка из Москвы моей жены и дочери, либо – лишение советского гражданства и высылка из страны на Запад. Я предпочел второе, ради семьи. Для многих советских людей эмиграция на Запад была страстной мечтой. Сколько их рвалось туда – любой ценой! И рвется до сих пор. Для меня же это было жестоким наказанием. Тогда я не отдавал себе отчета в том, настолько жестоким оно должно было стать. Теперь, прожив на Западе более 14 лет, я совершенно искренне могу признаться, что все эти годы были для меня непрерывной душевной пыткой. Вы вправе спросить: а почему я не изменил свою жизнь так, чтобы прекратить эту пытку? Я на этот вопрос ответил книгой « Исповедь отщепенца », которая была опубликована по-французски. Сейчас могу сказать лишь следующее: во-первых, далеко не все – в нашей власти. Глядя со стороны кажется, что ничего не стоит переехать из Германии в Италию... или – вернуться в Россию. Но, в реальности, действует множество « но », которые делают абстрактную возможность практически нереализуемой.

Во-вторых, бывают такие ситуации, когда человек, из каких-то принципиальных соображений готов пойти на любые страдания и даже на гибель. Мой случай оказался именно таким. Моя судьба была предопределена обстоятельствами, как внешнего, так и внутреннего порядка. Вся моя жизнь превратилась в непреходящее наказание за то, что я обнаружил способности к оригинальной творческой деятельности и за то, что я с юности принял твердое решение следовать своим « принципам жития ». А с такими творческими данными и жизненными установками на Западе жить ничуть не лучше, чем в России советского периода, из которой меня выбросили. А в России нынешней я тоже не вижу для себя места.

На Западе, на первый взгляд, вроде бы лучше в смысле литературного творчества: меня печатали и печатают на многих языках. У меня была пресса, какую имели немногие писатели. Однако, я « проскочил » в литературе по ошибке: на первых порах не разобрались, что я такое. Приняли меня за обычного диссидента-разоблачителя. А когда разобрались, я уже занял свое место в литературе и мог продолжать жить, как писатель. Зато в логике и социологии со мной обошлись самым беспощадным образом: стоило распространиться закулисной молве, что Зиновьев построил оригинальную логическую концепцию, которая - лучше всех известных, и решил ряд важнейших проблем, как мир логики, а это – тысячи и тысячи людей с определенным образованием, менталитетом, претензиями и положением, подверг меня бойкоту, как было и в России. Стоило мне получить премию Токвиля по социологии за книгу « Коммунизм как реальность », которую многие сочли первой научной работой о реальном коммунизме, как бойкоту меня подверг мир социологов, политологов, советологов и прочих « логов », каких тут десятки тысяч. Хотя за литературные работы я получил бесчисленные комплименты и премии, все равно я никогда не чувствовал адекватности оценки того, что я делал.


  • Что Вы имеете в виду?


  • Я почти никогда не узнавал себя в том, что обо мне писали. Но дело не только в творческом аспекте жизни самом по себе. Дело также в повседневном образе жизни, без которого немыслимо никакое творчество. Я, конечно, имел какие-то представления о западном образе жизни из западной художественной литературы, из фильмов и из социологических сочинений. Но то, с чем мне тут пришлось столкнуться, практически повергло меня в шоковое состояние. Западный образ жизни оказался совершенно чуждым мне. Я ведь оказался на Западе в возрасте 56 лет – приспосабливаться к новым условиям было уже поздно. Да я и не хотел, ибо это было бы равносильно самоубийству меня, как личности, сформировавшейся на основе моих идеалов и путем постоянных усилий в течение более, чем 40 лет. Это означало бы капитуляцию перед обстоятельствами, означало бы измену той клятве, которую я дал себе еще 17-летним юношей. Как бы я ни относился к советской реальности, я родился и вырос в ней, я прожил в ней 56 лет. Это было мое общество, несмотря на его дефекты. Ни о каком другом я и не мечтал. Я был хорошим членом коллектива, имел репутацию, которую хотел иметь и которой дорожил. Она была важнее для меня, чем карьера и материальное благополучие. В моем окружении было достаточно много людей, которые могли оценить мои моральные качества и мои принципы общения. Это была великая ценность для меня, может быть – главная. А именно – бескорыстное творчество и человеческое общение. Я разделял правила жизни, которые Маяковский выразил словами: « кроме свежевымытой сорочки, скажу по совести, мне ничего не надо ». Все, что связано с собственностью, всякие проявления мещанства были мне ненавистны. И вот, я был выброшен в среду, в которой не было ничего из того, что я ценил превыше всего, зато было все то, что я ненавидел в первую очередь. Я попал в мир собственников, в мир мещан до мозга костей, в мир холодных и расчетливых людей. с которыми невозможно общение на том уровне, к которому я привык в России. В мир денежного и формально-правового тоталитаризма. Высокий жизненный уровень оказался неслыханной дороговизной жизни, а главное – он оказался принудительным и не гарантированным.

Соотношение творчества и зарабатывания на жизнь тут оказалось прямо противоположным тому, что было в России: там я зарабатывал, чтобы заниматься творчеством, тут – я был вынужден использовать свои творческие силы, чтобы зарабатывать на жизнь, причем использовать не так, как мне хотелось, а так, как это требовалось условиями новой среды. Общение с людьми у меня свелось, в основном, к общению с безликой массой слушателей, к ответам на вопросы, к интервью журналистам (не обижайтесь, пожалуйста), к деловым разговорам с издателями и организаторами моих выступлений. Никакой близости, никакого коллектива; я перестал видеть себя отраженным в сознании других людей.

Все мои качества и принципы поведения, которые я вырабатывал всю жизнь, потеряли смысл. Я потерял возможность проявить себя в этих качествах. Все то, что я делал для того, чтобы стать образцовым человеком – оказалось все впустую. Эксперимент целой жизни оказался бессмысленным. А что касается наслаждения благами Запада, которые действительно существуют, - для этого надо иметь какие-то жизненные гарантии и какую-то среду близких людей. У меня этого не было – и блага Запада оказались для меня совершенно безразличными, такими же чужими, как и я сам для этого общества. Одним словом, с первых же дней пребывания на Западе я впал в состояние душевной депрессии и не выхожу из него до сих пор. Ко всему этому прибавилось враждебное отношение ко мне в среде представителей старой русской и новой советской эмиграции, которые занимали все ключевые позиции в культурной жизни. Замечу, между прочим, что эта вражда была изначальной. Все русскоязычные издательства отказались печатать « Зияющие высоты ». И все годы эмиграции я жил в атмосфере ложных слухов, клеветы, личной изоляции, скрытой и явной вражды. Спасало одно: труд. Трудиться приходилось так, что мне самому теперь трудно поверить в это. Труд на какое-то время спасал от полного отчаяния, но не приносил удовлетворения, которое он должен был бы, по идее, приносить.

В 1985 году к сказанному добавилось сознание надвигавшегося краха моей родины. Хотя она и поступила со мной жестоко, подвергнув меня остракизму и отказавшись от всего того, что я сделал для нее, она продолжала как-то существовать в подсознании и в памяти – как последняя опора моей личности.


  • Вы хотите сказать, что недовольны результатами своего труда?


- И да, и нет. Моя судьба, как писателя, социолога и публициста может служить образцом ненормальности ситуации, в которой автору приходилось работать. Когда надо мною нависла угроза ареста, мне пришлось все черновые наброски новой книги, разбросанные по разным местам в Москве, переправлять самыми фантастическими путями на Запад. Когда я оказался на Западе, из них уже была собрана и подготовлена к печати книга. На нее было потрачено много средств и я не мог остановить издание. Я оставил за собой право на переработку книги, но так и не реализовал его: не было времени и сил. Да и заказа не было на нее. Книга называется « В преддверии рая ».

Другой пример: мои поклонники просили моего издателя и меня издать отдельной книгой социологические куски из « Зияющих высот » и других книг. Приводя их в порядок, я написал новую книгу - « Коммунизм как реальность ». Сделал я это за две недели, причем в разъездах с лекциями и докладами на всяких конференциях. Писал в отелях и даже в самолетах. Писал, буквально скрипя зубами, поскольку ненавижу писание, как физический процесс. Может быть, поэтому я и писал быстро – стремясь отделаться от этой самой неприятной для меня части творчества.

Еще в Москве я начал большую книгу - « Желтый дом ». Я решил не спешить с ней. Дорабатывал я ее уже на Западе. Но вот, по ряду признаков, мне стало ясно, что значительная часть рукописей попала в лапы КГБ и так называемые « литературные эксперты » уже начали использовать их в своих интересах. Мне пришлось ускорить работу над книгой, дабы опередить их. Но, несмотря на вынужденную спешку, книгой я был доволен. Думаю, что это – моя лучшая книга. Именно поэтому она не имела такого успеха, как другие. А о публикации в России и думать не приходится.

Аналогично произошло с рукописью книги « Иди на Голгофу », которая тоже попала в лапы КГБ и тоже использовалась их « литературными экспертами ». Мне с этой книгой тоже пришлось поспешить. И вот в таком духе, то есть в каком-то почти бредовом окружении и состоянии я был вынужден заниматься творчеством. Именно вынужден, ибо надо было на что-то жить. При этом приходилось мотаться по планете, делать десятки докладов, давать интервью, писать статьи. Плюс к тому – семейные трудности, о которых не хочется вспоминать. Плюс к тому – настоящая травля в эмигрантской среде и преследования со стороны различного рода служб, выполнявших волю тех, кому моя деятельность была неугодна. Неудивительно, что у меня в конце 1982 - начале 1983 года произошел душевный кризис, который лишь случайно не завершился, как говорится, « последней точкой ».

Я хочу обратить особое внимание на то положение, в каком я оказался, как исследователь и критик коммунизма и советского общества. Невольно, в силу эмиграции, я стал анализировать и описывать советское общество, имея, в качестве противника, ложные представления о нем на Западе. Я не рассчитывал на то, чтобы изменить эти представления: совершенно очевидно, что это было невозможно. Я просто хотел сказать правду, как человек, не принимающий и презирающий любую идеологическую картину общества, как западную, так и советскую. Я хотел создать внеидеологический образ своего, то есть советского, общества, как общества коммунистического. Скоро я понял, что именно такой образ мало кому нужен – как в России, так и на Западе. Идеологическая ложь господствовала и до сих пор господствует тут и там. Я не считаю это ни добром, ни злом: это – объективный факт социального бытия. Но и я, признав это, как факт, не стал из-за этого ломать свою жизненную установку, которую выработал ценой целой жизни. Однако, несмотря на все, о чем я говорил, интерес к моим работам и идеям на Западе был большой. Многие мои работы нелегально проникали в Россию и другие страны советского блока. Интерес к ним там тоже был значительный, судя по той информации, какую я имел. Я мог как-то существовать, работать и даже кое-что зарабатывать. Многие были уверены в том, что, судя по изданиям моих книг на многих языках мира, по завидной прессе, по премиям и моим частым публичным выступлениям, я должен был быть очень богатым человеком. Увы, это совсем не так. Александр Дюма перед смертью показал своему сыну монету и сказал, что он пришел в Париж юношей, имея в кармане лишь одну такую монету. В конце жизни все его состояние заключалось тоже в этой монете. Можно сказать, конечно, что Дюма прокутил свое состояние. Я – не кутил. Тем не менее, я, по всей вероятности, в конце жизни не буду иметь даже такой монеты, чтобы продемонстрировать кому-то ее итог. Скорее всего, придется уйти в мир иной должником. За независимость в этом мире платят мало или не платят совсем. Платят – за прислуживание. И – за предательство.

Вся моя писательская деятельность, включая эссеистику и публицистику, в годы эмиграции разделяется на два периода. Первый – до 1985 года; всепоглощающая тема его – коммунистическое общество во всех его аспектах, причем в его зрелом и здоровом состоянии. Здоровом, на мой взгляд, конечно. Признаки приближающегося кризиса были ощутимы, но они тогда казались явлением второстепенным. Главными были самые основы общества коммунистического типа и самые основные его черты. Мои сочинения и выступления были критикой коммунизма, но критикой, базирующейся на объективно-научном подходе к этому обществу. Естественно, мой подход оказался неприемлемым для гигантской армии советологов, которые вели идеологическую и пропагандистскую атаку на советское общество. Я оказался между двух огней. Как критик советского общества, я был врагом для советских идеологов и интеллектуалов, которые тогда еще служили советскому режиму. Их время предавать идеалы коммунизма и перебегать на сторону врага тогда еще не пришло. Но, как исследователь советского общества, стремившийся к объективной истине в познании его и к литературной выразительности в описании его, я стал врагом гигантской армии советологов, кремлинологов, политологов и других « логов », которые по интеллектуальному уровню, по моральным качествам, по методам работы отличались от советских собратьев-врагов лишь тем, что превосходили их многократно. Они различались лишь идеологической и пропагандистской направленностью. Кончилось их противостояние тем, что советские интеллектуалы капитулировали перед западной идеологией и сами ринулись в такой антисоветизм и антикоммунизм, что даже западным антисоветчикам и антикоммунистам стало неловко. Впрочем, предатели всегда усердствуют в борьбе против того, что они предали, больше, чем их новые хозяева.

Tags: СССР, из архива
Subscribe

  • Зафрендил bigdrum

    bigdrum - я узнал о его существовании благодаря его отклику на мою старую (годичной давности) запись "Письменное народное творчество".…

  • Бисмарк о России и Русских

    «Заключайте союзы с кем угодно, развязывайте любые войны, но никогда не трогайте русских» «Превентивная война против России…

  • 9 принципов счастья из разных стран. И десятый - из России.

    Каждый из нас по большому счету приходит в этот мир только с одной целью — стать счастливым. Другое дело, что представления о счастье у нас у…

promo banguerski_alex april 11, 2018 15:00 1
Buy for 100 tokens
Мою статью разместили на сайте весьма солидного журнала "Россия в глобальной политике": Поджечь траву, избежать пожара 29 января 2018 Александр Бангерский Александр Бангерский Резюме: Столетие Февральской, а затем и Октябрьской революции 1917 года прошли на удивление тихо и…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments