Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote,
Александр Бангерский
banguerski_alex

А.Чадаев, Черный Лебедь

Черный Лебедь

Алексей Чадаев 03.01.2014 Сайт старых и новых сказок 114 Просмотров

После долгого перерыва — возобновляю серию «сказок по выходным». Сегодня — «Лебединое озеро».

Так получилось, что «Озеро» впервые в жизни я увидел на телеэкране — 19 августа 1991 года, в первый день «августовского путча». Горбачёв сидел блокированный в Форосе, Янаев с трясущимися руками давал пресс-конференцию, Ельцин лез на танк возле Белого Дома. А я, в свои смешные на тот момент годы успевший уже и поклеить самодельные листовки на выборах в Моссовет, и побывать в передаче у Киселёва, и даже постоять в длиннополом стихаре возле того же Ельцина на закладке фундамента Казанского собора, сидел тогда в деревне у старенького чёрно-белого телевизора и смотрел балет, изо всех сил дожидаясь хоть какого-нибудь выпуска новостей. И, наверное, с тех пор меня мучит загадка — почему именно «Лебединое»? Почему советский телебосс Кравченко, чья фамилия тогда была мемом наподобие нынешней «сурковскойпропаганды», решил в тот день показывать именно его? Надо ли говорить, что тем самым он одномоментно поставил «Озеро» в ряд наиболее ненавистных для прогрессивной общественности советских символов… Но почему именно оно?

Читая позже об истории создания балета в книге о Чайковском, я запомнил оттуда фразу: «авторы либретто старались в первую очередь создать удобную канву для танцев, не особо заботясь о стройности сюжета». Надо ли говорить, насколько эта фраза меня не устроила?

Тем интереснее было отыскивать несообразности именно в сюжете. А они начинаются с самого начала. Зигфрид с друзьями празднует совершеннолетие, и вдруг посреди пира появляется его мать, говорит о том, что беззаботная юность позади, пора жениться — и вручает сыну… арбалет. Мягко говоря, уже странно. Как это оружие связано с её материнским напутствием? Выходит, она прозрачно намекает, что Зигфрид должен кого-то убить, и это как-то связано с матримониальными перспективами. Но кого? И почему арбалет, а не, скажем, меч? То есть речь не идёт о дуэли или войне — а именно об убийстве на расстоянии, стрелой.

Вечером Зигфрид, оставшись в одиночестве, берёт материнский подарок и идёт с ним почему-то к озеру… Почему именно туда? Это как раз более-менее ясно: он хочет опробовать оружие в деле и подстрелить какую-нибудь птицу… но встречает Одетту, принцессу лебедей. Которая и рассказывает ему о заклятии Ротбарта, обратившего её и её подруг в птиц — так, что они только ночью могут принимать свой истинный облик. Что это за магия, которая перестаёт действовать ночью? Карета, превращающаяся в тыкву… мы знаем: Золушкина тётя была доброй феей, именно поэтому её магия в ночи не действовала. Но мы откуда-то сразу знаем, что Ротбарт, наоборот, злой колдун. Да ладно?

Далее. Ротбарт является во дворец с дочерью Одиллией, которая почему-то до степени неразличимости похожа на Одетту. Настолько, что везде и всюду Одетту и Одиллию танцует одна и та же прима. Ну кто, кто после этого поверит, что речь идёт о двух разных девушках? Ежу ясно, что Одиллия — это и есть Одетта… но в чёрном.

В чёрном! Явиться на праздничный бал в таком наряде — уже само по себе тот ещё вызов. Однако «злой колдун» не просто принят во дворце как свой — он даже садится с королевой-матерью на один трон (см. хотя бы постановку Мариинки) и вместе с ней смотрит танцы кандидаток в принцессы. А дочь «злого колдуна», хотя и в чёрном, становится главной звездой вечера, с которой танцует Зигфрид, будучи уверенным(!), что видит перед собой Одетту.

В многочисленных постановках «Озера» всплывает ещё одна странность. Русский танец — он есть у Чайковского, но в постановках его то и дело пропускают. Он как-то выбивается из общего ряда: венгерский, неаполитанский, испанский — танцуют парами, и только русский — «девушки танцуют одни«. В голове тренькает звоночек: какой ещё может быть «русский танец» после «белого адажио» — точнее, что может быть ещё более «русского»? Ну и понятно отсюда, что если кому и танцевать на этом пиру соло «русский танец», то не непонятной «девице в кокошнике», а самой Одиллии-Одетте. Прямо как есть, в чёрном.

Ибо «царевна-лебедь» — это и есть самое-пресамое «русское».

Нагромождение странностей приводит в итоге к нескольким, принципиально противоположным, версиям развязки. В русских постановках Зигфрид, как правило, убивает Ротбарта, окружённого «чёрными лебедями» (которые там, кстати, танцуют вместе с «белыми» безо всякой вражды) и празднует хэппи-энд с вновь принявшей облик белой лебеди Одеттой — но почему-то уже не только без «колдуна», но и без куда-то подевавшейся мамы. В западных же — см.известный фильм с Портман — чаще встречается трагический финал: Зигфрид и Одетта вместе гибнут, осознав, что случилось непоправимое, и они больше не в силах ничего изменить. В великой постановке с Нуреевым и Фонтейн Зигфрид тонет, а Одетта плывёт лебедем по поглотившим его волнам. Есть версия, где они вместе убегают, выбрав судьбу изгнанников — и Зигфрид разделяет с Одеттой бремя её заклятья.

Ключ к разгадке явился мне неожиданно — в чтении Михаила Бакунина. Выдающийся русский анархист, вновь и вновь штурмуя бастионы империи, бросается в читателя историософской гипотезой: сама по себе современная государственность имеет первоисточником борьбу германского и славянского начал за Европу. «Государство», каким мы его знаем, появилось именно как особое германское «оружие», созданное против славян, и потому оно изначально не просто чуждо, но и прямо враждебно славянскому духу. Как ни странно, с Бакуниным здесь оказывается вполне созвучен его заклятый друг Фридрих Энгельс, который в «Происхождении семьи, частной собственности и государства» подробно развивает эту линию — правда, уже с позиций «прогрессиста», описывающего победу более продвинутого «территориального» уклада над архаичным родоплеменным.

Добавив сюда Топорова и Рыбакова, и взглянув с их помощью на карту сегодняшней Центральной Европы, получим исчерпывающий ответ на вопрос о том, что же случилось с Зигфридом, Ротбартом и Одеттой-Одиллией.

Итак. «Колдун» — никакой не колдун, а жрец; и зовут его на самом деле не Ротбарт, а Ратибор. Он из славян, которые, как мы знаем из истории, всегда селились у водоёмов. Мы даже почти наверняка знаем, о каком озере идёт речь — это, скорее всего, то самое Толлензезее, где когда-то стояла Ретра — святилище Сварожича: «Двое ворот открыты для всеобщего доступа, восточные же, самые маленькие, ворота выходят на тропинку, которая ведет к близлежащему неприютного вида озеру. В крепости располагается только искусно построенное деревянное святилище, покоящееся на фундаменте из рогов различных зверей. Внутри стоят рукотворные боги, у каждого вырезано имя; они страшны на вид и одеты в шлемы и брони. Главный зовется Сварожич, и все язычники особенно почитают его.» (Титмар Мерзебургский, XI в.)

К моменту событий «Озера» Ротбарт-Ратибор — последний из мужчин своего племени: остальные уже истреблены соплеменниками Зигфрида. Кроме него, остались лишь женщины — «лебеди», среди которых — его дочь Одетта-Одиллия: второе имя — просто романизированная версия первого. И это, строго говоря, не имя, а титул: руна «Одал» («эthель») означает наследство (ср. «фе-од»); то есть «Царевна-Лебедь» — последняя законная наследница своего племени, его земли и воды. Кстати, в русском алфавите руне «Одал» соответствует «о-краткое», превратившееся позже в «твёрдый знак», Ъ — символ «одоления», победы над врагом.

Умение перевоплощаться в птицу — для Ротбарта-Ратибора не только древняя племенная анимагия, но и самоидентификация — как изображаемый значком трезуба пикирующий сокол Рарог, тотем Рюрика. Здесь становится понятен и арбалет, вручаемый Зигфриду матерью: понятно, кого он должен убить. Но убить — именно в «птичьей» ипостаси, чтобы состоялся символический акт присвоения «земли и воды».

И взять в жёны его дочь, да. Ведь именно так из века в век и происходила германизация славянских земель: мужчин убивали, а женщин брали в жёны. Когда германцы крестились, у этой извечной войны появилось новое измерение — борьба с «язычниками» (т.е.»колдунами»). Ну, или со «схизматиками», как несколько позже уже на другом озере — Чудском.

Но Зигфрид там, у воды встречает не «коршуна», а Лебедь. Которая не только «наследница», но ещё и девочка, достигшая совершеннолетия и всячески удерживаемая папашей в строгости. В этом, и только в этом, суть «заклятья»: ночью с подружками на озере гуляй сколько хочешь, а днём — будь, пожалуйста, лебедью. Вот она и жалуется на «строгого папашу», фактически, первому встречному. Примерно как «царевна-лебедь» в сказке о царе Салтане.

Положение у Ротбарта — безвыходное: у него есть только статус, и больше нет ничего. Понимая это, он идёт ва-банк — приходя с дочерью на бал к матери Зигфрида.

English National Ballet's Swan Lake

Избранный им для дочери чёрный наряд — это, по сути, его жест отчаяния: чёрный цвет — это траур по погибшим соплеменникам. И всё же цель этого прихода — не провокация как таковая, а некий взаимоприемлемый компромисс: равноправный династический союз между «его дочерью» и «его сыном», знаменующий окончание войны и вместе с тем сохранение своего племени, «земли и воды». То есть не по-германски, а по-славянски — «взять мужчину в свой род».

Но именно этого в первую очередь и не хочет допустить мать Зигфрида.

Я думаю, в центре кульминационной интриги стояла именно мать. Это она шепнула сыну, что-де на озере он видел другую — намекнув, конечно же, на чёрное платье. И сын, усомнившись в своём выборе, внезапно отказывает Одиллии-Одетте, которая в ответ бросает в своего принца его же букетом и уходит вслед за папашей, втайне страдая по Зигфриду и ненавидя свою роль и судьбу.

Она всего лишь хотела быть со своим принцем. Но и для её отца, и для его матери это был не вопрос любви, а вопрос «земли и воды». «Всё могут короли…»

А дальше — та самая развязка у озера. В которой теперь ясна и роль «чёрных лебедей», появляющихся в третьем отделении среди белых. Это — вдовы. То есть, в отличие от «белых» — девушек и девочек — они потеряли своих мужей в войне с соплеменниками Зигфрида; именно поэтому они бросаются на Одетту с упрёками — «как ты могла?» Но, в сущности, их ярость бессильна: они понимают, что ничего уже не изменить.

Разнообразие версий финала — из-за того, что в финале речь идёт не о настоящем, а о будущем. Любимая Западом трагическая версия — это шпенглерианский «закат Европы». Бодрый русский финал — про то, что любовь побеждает «политику». Но и то, и другое — дело будущего, ибо борьба двух начал в Европе ещё не закончена…

Свидетельством тому — сам балет Чайковского: немецкая сказка, превращённая в русский шедевр. И не только музыкой Чайковского, но и танцами великих русских балерин — в том числе евреек Павловой и Плисецкой. И значит, вопрос о том, чьё оно, волшебное озеро, всё ещё не закрыт.

А что есть, в сущности, и сама русская империя? То же самое — взятая из германской Европы форма, превращённая в невероятный каменный балет петербургских дворцов.

Я знаю, где нужно было бы обязательно поставить «Лебединое озеро». Прямо в гигантских, заброшенных, но всё ещё целых ангарах на Балтийской косе, откуда в полночь 22 июня 1941 года выкатывались на взлётную полосу немецкие стратегические бомбардировщики, чтобы полететь на восток.

1011089














Тем более, что сегодня это — Россия.

http://chadayev.ru/skazki/2014/01/03/chorny-lebed/

Tags: Россия, Чадаев, сказки
Subscribe

promo banguerski_alex апрель 11, 2018 15:00 1
Buy for 100 tokens
Мою статью разместили на сайте весьма солидного журнала "Россия в глобальной политике": Поджечь траву, избежать пожара 29 января 2018 Александр Бангерский Александр Бангерский Резюме: Столетие Февральской, а затем и Октябрьской революции 1917 года прошли на удивление тихо и…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments