Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote,
Александр Бангерский
banguerski_alex

Category:

Зеки в белых халатах

Осужденные врачи с мировым именем оперировали лагерное начальство, делали открытия, авторство которых присваивал НКВД, и погибали в инвалидных бараках. Заключенные умирали от дизентерии, копали траншеи отрубленными пальцами и резали медиков за отказ дать освобождение от работы. «Медиазона» рассказывает, как работала система медицинской помощи в ГУЛАГе — санитарная служба.




«Сидело несколько врачей. Осматривали, говорили: "Так. Дистрофия есть?" — "Есть". — "Цинга есть?" — "Есть". Слушать не слушали никогда. "Ноги распухшие?" — "Распухшие"», — вспоминает медицинскую комиссию в Абезьском лагере Республики Коми бывшая заключенная Сюзанна Печуро, попавшая туда в возрасте 17 лет. Регулярный осмотр комиссия проводила раз в квартал, иногда чаще — если приезжали так называемые работорговцы (представители других лагерей, которым требовалась дополнительная рабочая сила). Женщин осматривали мужчины, мужчин — женщины: «Трудно было привыкнуть к тому, что осмотр мужчин, согнанных в большом количестве, всегда проводили представительницы, так сказать, прекрасного пола, но такова уж была мода в лагерях», — рассказывал отбывавший наказание в Cибири польский ксендз Юзеф Херманович.

С больными заключенными не церемонились, подозревая их в симуляции. Из воспоминаний врача Александра Цэцулеску, который в лагере в Коми заболел дизентерией: «Дали мне градусник под одной подмышкой, второй подмышкой, во рту — сорок с десятками. Говорят: "Вы докажите, что вы на самом деле болеете". Я говорю: "А как доказать?" — "Снимите штаны, докажите". Дали мне газеты большие. Это было самое страшное унижение для меня как человека и как врача, не верят, (считают), что я симулирую, да? Второй не верил, что я с температурой, что я умирающий человек. Когда я испражнялся чистой кровью, он говорит: "На самом деле болен, наверное, уйдет на тот свет"».

Тот же Цэцулеску рассказывал, как врачи определяли степень истощения заключенного: «Мерили давление, но главное — как выглядели ягодицы. Если поднимаешь ягодицы, а они складываются, как пустой мешок, значит, мы его снимаем с шахты на месяц».

Результатом осмотра врачебной комиссией было присвоение заключенному категории допуска к работам. Согласно циркуляру ГУЛАГа № 177177 от 3 февраля 1931 года устанавливалось три такие категории: первая — «полноценная рабочая сила, пригодная к выполнению всякого рода производственных физических работ», вторая — «неполноценная рабочая сила с пониженной годностью к выполнению физических работ, не требующих квалификации», и третья — «инвалидность». Третья категория также имела градации: инвалидность с пригодностью для выполнения легких видов физического труда и инвалидность с непригодностью ни для каких работ. Право на третью категорию давали тяжелая эпилепсия и органические поражения нервной системы, рак крови, туберкулез в активной стадии, каловый свищ и полная слепота.

«Дать легкую категорию труда часто значило спасти человека от смерти. <...>

Врач мог дать отдых от работы, мог направить в больницу и даже "сактировать", то есть составить акт об инвалидности, и тогда заключенный подлежал вывозу на материк. Правда, больничная койка и актировка в медицинской комиссии не зависели от врача, выдающего путевку, но важно ведь было начать этот путь», — писал о работе лагерного врача Варлам Шаламов в рассказе «Красный крест».

Как уточняет исследователь истории санитарной службы ГУЛАГа Борис Нахапетов, во врачебно-трудовую комиссию входили не только медики: возглавлял ее начальник лагерного отделения, также участвовали в заседании его помощник, начальник УРЧ (учетно-распределительной части) и руководитель производства. Но решающий голос в определении трудовой категории заключенного был за врачом — начальником санчасти, который советовался с коллегами-медиками (их в комиссии могло быть несколько).

Сами себе врачи

Лагерные врачи, фельдшеры (лекарские помощники, лекпомы), медсестры и санитары входили в санитарную службу ГУЛАГа — в каждом лагерном отделении имелась санчасть, сотрудники которой работали в больницах, фельдшерских пунктах и амбулаториях. Как отмечает Жак Росси в «Справочнике по ГУЛАГу», санитарно-медицинская служба в тюрьмах и лагерях с начала 1920-х годов не подчинялась Наркомздраву: она находилась в прямом подчинении сначала ОГПУ, а затем НКВД. «Начальником санчасти назначался, как правило, вольнонаемный врач или фельдшер, но случался и заключенный», — пишет Росси.

О таком случае в своих воспоминаниях рассказывает одессит Яков Каминский, отбывавший срок в Ухтижемлаге в Республике Коми. Во время войны в лагерь, где Каминский работал врачом, прибыл тогдашний начальник санитарного управления ГУЛАГа Давид Лойдин. Он распекал медперсонал за высокую смертность, обвиняя во вредительстве и угрожая вольным врачам — лагерями, а заключенным — невыносимой работой. Тогда Каминский осмелился выступить и объяснил начальнику из НКВД, что заключенные умирают от истощения.

«Лойдин внимательно слушал, не перебивал. Ушел молча, не прощаясь. Все обсуждали, чем обернется для меня эта выходка. <...> На следующий день начальник санотдела лагеря была снята с должности... А в один прекрасный день меня вызвал замначальника лагеря и объявил, что я назначен главным врачом больницы. <...> Ситуация, прямо скажем, неординарная: никто не слышал, чтобы зэка назначали главным врачом... Согласился я с условием, что будут выполнены мои требования в отношении порядка и режима. Надо сказать, почти все они были выполнены. Убрали даже жену начальника тюрьмы Кашкетина, которая работала у меня акушеркой и тащила все, что попадало под руку, вплоть до эмалированных тазов», — вспоминал Каминский.

Коллега Каминского Абрам Кауфман рассказывает: «В мужской зоне из 20 врачей — только пять вольных, в женской зоне четыре женщины-врача — заключенные. Вольные врачи занимают командные посты, они "начальники" больницы, терапевтического, туберкулезного отделения. Они не лечат и вообще не работают, а только получают зарплату по повышенной ставке».

Историк Виктор Земсков пишет, что по информации на 1 января 1947 года, по прямой или близкой специальности «использовались» 88,2% заключенных-медиков. 5 794 человека из 7 035 осужденных врачей, фельдшеров и медсестер работали по своей специальности, 459 человек — на смежных должностях. 703 осужденных медика были отправлены на общие работы, из них 424 — осужденные за так называемые контрреволюционные преступления. Остальные не работали (из-за инвалидности, истощения, заболеваний).

По данным на 1944 год (их приводит Нахапетов в своей книге «Очерки истории санитарной службы ГУЛАГа»), вольных медиков и специалистов из числа заключенных было в лагерях почти поровну: в санчастях лагерей и тюрем на территории СССР работали 1 965 вольнонаемных врачей и 1 800 врачей-заключенных. Отдельно приводятся данные по стоматологам: 284 вольнонаемных и 167 заключенных. Вольнонаемных фельдшеров было 2 310, заключенных — 2 231. Заключенных медсестер было даже больше: 2 599 против 2 558 вольнонаемных. Фармацевтами работали 558 человек с воли и 268 заключенных специалистов.

Многие заключенные повышали квалификацию и получали медицинское образование прямо в лагере. 23 января 1936 года заместитель начальника ГУЛАГа Израиль Плинер и начальник санотдела Исаак Гинзбург подписали директиву о шестимесячных краткосрочных курсах для медперсонала. Записаться на курсы могли заключенные, которым оставалось не меньше двух лет срока — чтобы они успели поработать по новой специальности до освобождения. Предпочтение отдавали осужденным за бытовые и мелкие должностные преступления, строго запрещалось учить медицине осужденных по пунктам 1, 6, 8 статьи 58 (контрреволюционная деятельность, шпионаж, терроризм), осужденных за бандитизм, рецидивистов, а также тех, кому по остальным пунктам статьи 58 назначено больше пяти лет наказания.

В воспоминаниях Абрама Кауфмана есть рассказ о работе таких курсов: «Преподавали шесть вольных врачей и два заключенных (невропатолог и я). Я вел занятия по трем дисциплинам: внутренние болезни, детские и инфекционные. Читал я четырнадцать часов в неделю. Труд этот оплачивался по шесть рублей за час (тогда еще были старые деньги). Меня эта работа даже увлекала, хотя была нелегкой. Большинство курсантов — малокультурные люди, и не легко было объяснить им патологический процесс болезни. Эта работа давала приличный по лагерным условиям заработок, плюс небольшая зарплата врача».

«Я еще живой!» — «Лекпом лучше знает»

В каждом лагере и даже в командировке (временной стоянке для работ вдали от большого лагпункта, как правило, на лесозаготовках или другом промысле) была амбулатория — врачебная или фельдшерская. В 1945 году их насчитывалось 2 379. Во многих лагерях были больницы (2 080 в том же 1945 году). По количеству коек (в фельдшерском пункте их могло быть не больше пяти, в больницах — десятки) ГУЛАГ опережал вольные больницы в десятки раз. Это было обусловлено, конечно, не особой заботой о заключенных, а высокой заболеваемостью и процентом госпитализируемых — пока человек мог стоять на ногах, его не лечили, а отправляли на работу. Нахапетов в своих «Очерках» приводит такие данные: в 1935 году в ГУЛАГе на каждую тысячу заключенных приходилось 23,5 больничные койки, в 1941 году — 34,1, в 1946 году — 171 койка. При этом в среднем по Советскому Союзу на 10 тысяч жителей в 1940 году имелось 40,2 больничных койки, в 1950 году — 55,7.

Но оснащение лагерных больниц оставляло желать лучшего даже по официальным статистическим данным. Рентгенкабинеты в 1945 году имелись в 2% больниц ГУЛАГа, кабинеты физиотерапии — в 5%. Не хватало медикаментов.

В тяжелых случаях заключенного могли перевести и в «вольную» больницу — но порой лучше было оставаться в больничном бараке у лечащего врача-заключенного. Отбывавший срок в Горлаге Леонид Трус рассказывал автору книги «ГУЛАГ. Паутина Большого террора» Энн Эпплбаум, как в 1956 году оказался в Норильской городской больнице с тяжелой травмой — во время работы ему раздробило ногу. Требовалось переливание крови, но когда врачи узнали, что Трус — заключенный, они «тут же остановили всю работу и сказали: "Мы заключенным помощь не оказываем"». В итоге ногу Трусу отрезали в лагерной больнице, где условий для переливания крови не было — и его просто не стали делать. «Мое состояние было настолько плохое, <...> что хирург считал, что я все равно жить не буду, и поэтому он сам даже не стал делать операцию, а дал попрактиковаться своей жене, которая была не хирургом, а терапевтом <…> Правда, потом мне сказали, что она сделала все очень хорошо, грамотно, за исключением каких-то деталей, которые она сделала не то что неаккуратно, она просто не думала, что я буду жить, и поэтому ей это было совершенно безразлично».

Больница в лагере представляла собой еще один барак, часто переполненный; в больших лагерях под санчасть могло быть отведено несколько бараков. Условия, вспоминают бывшие узники, очень отличались от лагеря к лагерю. Юрий Чирков, попавший на Соловки в 15 лет по обвинению в покушении на Сталина, вспоминал об образцовом лагерном лазарете в здании бывшей иконописной мастерской: «Пол во всех помещениях мыли три раза в день. Столько же раз очищались плевательницы и места общего пользования, протирались подоконники, тумбочки, дверные ручки и т.д. Начальник санчасти нередко определял качество уборки при помощи своего носового платка».

«Нас всех с ходу определили в "стационар", то есть в лагерную больницу, почти ничем не отличавшуюся от обыкновенного барака. Только там были сделаны сплошные верхние нары, а с нижних убрали часть щитов и таким образом образовались койки. Наверху лежали те, кто в состоянии был туда забраться; внизу — обреченные. Когда у кого-нибудь открывался пеллагрический понос, то он не мог уже забраться на нары, так как силы резко падали», — описывал свой больничный опыт в Вятлаге автор книги «Лубянка — Экибастуз» Дмитрий Панин. «Все проходы были заполнены телами лежащих. Повсюду грязь, мерзость. Многие пациенты бредили, издавали бессвязные крики, другие лежали бледные, неподвижные», — вспоминал поляк Ежи Гликсман.

Есть и официальные документы, подтверждающие слова выживших. «Стационары в лагподразделениях не обустроены. В стационарах большая скученность, грязь, вшивость. Не ликвидирована вшивость даже в центральном стационаре Гаврилова Поляна», — говорится о лагерях Куйбышевской (Самарской) области в приказе НКВД №094 от 18 марта 1943 года. «Стационары содержатся грязно и плохо оборудованы. Уход за больными и лечебная помощь осуществляется плохо», — гласит приказ НКВД №0133 от 9 апреля 1943 года, в котором речь идет о лагерях Удмуртии.

Самое страшное место для заключенного — барак «доходяг», или инвалидный барак. Из воспоминаний Вацлава Дворжецкого, работавшего на строительстве дороги Пинюга — Сыктывкар: «Идет по проходу между валяющимися "доходягами" лекпом в сопровождении свиты санитаров и мелом отмечает, кого "в расход". Санитары потом тащат "отмеченных" в мертвецкую. "Я еще живой!" — "Лекпом лучше знает"». Абрам Кауфман рассказывает о помещении в инвалидный барак своего коллеги-врача, который осмелился заявить о дистрофии среди заключенных (события развивались в Луговом лагере в Казахстане). За дерзость пожилого доктора, которого Кауфман называет М., «сняли с работы и выселили в общий барак с трехъярусными "вагонками", на которых помещались 900 заключенных. Доктору М. шел уже седьмой десяток, и его нельзя было отправить на тяжелый физтруд. Когда открыли инвалидный барак, то есть богадельню, доктор М. был помещен туда и валялся в духоте среди калек, парализованных и психических больных».

Поставить на ноги и спасти от смерти больница могла тех, чей организм был истощен, но еще принимал пищу: главный положительный отзыв о санчасти от прошедших больницы ГУЛАГа — о повышенных нормах питания. Госпитализированным полагалась «норма №4», которая включала: хлеб ржаной — 300 граммов, хлеб пшеничный — 250 граммов, мука подболточная — 10 граммов, крупа разная — 50 граммов, крупа диетическая — 10 граммов, мясо — 50 граммов, рыба — 20 граммов, растительное масло — 10 граммов, жиры животные — 10 граммов, творог — 15 граммов, сахар — 20 граммов, чай натуральный — 0,5 грамма, картофель и овощи — 400 граммов, томат-пюре — 10 граммов, сухофрукты — 8 граммов, мука картофельная — 5 граммов, молоко — 200 граммов. Больным цингой и пеллагрой полагался дополнительный паек.

«Даже если на практике дополнительное питание сводилось к "чуточке картофеля, или сухого зеленого горошка (наполовину сырого, чтобы сохранить витамины), или кислой капусты", больничный паек был роскошью по сравнению с обыкновенным», — пишет Эпплбаум. «Когда я очнулся, то увидел на табуретке у койки шесть больших кусков хлеба: три черных и три давно уже не виденных белых. То были больничные пайки за три дня, "пеллагрозные"», — вспоминал писатель Лев Копелев, отбывавший срок в Унжлаге. Кроме хлеба, больному выдавали баланду из картошки, брюквы и моркови, а также кусок селедки и дрожжи с горчицей в качестве средства борьбы с пеллагрой.
(окончание следует)






Tags: репрессии, сталинщина
Subscribe

  • Социальный состав жертв репрессий до сих пор не изучен

    Несколько дней назад я наткнулся на список репрессированных фотографов: по прикидке составителя, с 1923 по 1941 год арестован был чуть ли не каждый…

  • Репрессированные фотографы

    Случайно наткнулся на такую информацию: В Российской Империи за 77 лет существования фотографии с трудом набралось 50 фотографов-преступников,…

  • Зафрендил corporatelie

    corporatelie - Михаил Наконечный, историк, специализируется, в частности, на теме смертности в ГУЛАГе и в Российской Империи. В своем блоге…

promo banguerski_alex april 11, 2018 15:00 1
Buy for 100 tokens
Мою статью разместили на сайте весьма солидного журнала "Россия в глобальной политике": Поджечь траву, избежать пожара 29 января 2018 Александр Бангерский Александр Бангерский Резюме: Столетие Февральской, а затем и Октябрьской революции 1917 года прошли на удивление тихо и…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments