Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote,
Александр Бангерский
banguerski_alex

Category:

Зеки в белых халатах - 2

(окончание)

Болезни и смертность

Пеллагра, о которой писал Копелев — это разновидность авитаминоза, наступающего из-за неполноценного питания. У больных развивается сильнейшая неостановимая диарея и дерматит, при котором кожа сходит лоскутами. Пеллагру называют болезнью трех «Д»: если пациент не получает своевременное лечение, вслед за диареей и дерматитом наступает деменция — приобретенное слабоумие, а затем смерть.

«Становится сухой, шершавой и шелушащейся кожа на локтях; на косточках пальцев рук появляются темные, быстро темнеющие пятна; на горле проступает все явственнее темный ошейник из сливающихся пятен. Потом начинается быстрое похудание и неудержимый понос. Собственно, это уже почти конец. Понос уносит слизистую кишечника. А она не восстанавливается. Человека, утратившего слизистую кишечника, уже ничто не может вернуть к жизни. В течение двух-трех месяцев зоны лагеря оказались набиты живыми скелетами…» — рассказывал о пеллагре в Устьвымлаге писатель Лев Разгон.

Согласно справке санотдела ГУЛАГа о смертности за 1938 год, от пеллагры скончались более 9% заключенных исправительно-трудовых лагерей (6 713 человек). Эта статистика не учитывает колонии и тюрьмы, только лагеря. На 1942 год пришелся пик эпидемии этой «болезни отчаяния», как пишет о ней Разгон: в Усслольлаге от пеллагры скончались 55% всех умерших, в Севжелдорлаге — 40%, в Ягринлаге — 61%, в Омлаге — 62%, в УИТЛК Азербайджанской ССР — 65%, в Сиблаге — 73%, в ОИТК Чкаловской области — 82%, в Севдвинлаге — 93%.

Лекарство от пеллагры в условиях Печорского лагеря в 1938 году открыл знаменитый иммунолог и вирусолог Лев Зильбер. Он отбывал срок за слишком медленную, по мнению советского руководства, разработку лекарства от энцефалита. Зильбер получил из растущего в тундре мха — ягеля — дрожжевой препарат, с помощью которого удалось спасти несколько сотен заключенных. Изобретенное лекарство даже запатентовали: в авторском свидетельстве вместо фамилии ученого была указана аббревиатура НКВД.

По данным за тот же 1938 год, самой распространенной причиной смерти заключенных были разного рода желудочно-кишечные заболевания (преимущественно дизентерия) — на их долю приходилось более 20% смертей. Почти 13% лагерников умерли от туберкулеза, около 5% — от истощения. Несколькими годами ранее (в 1932 и 1933 годах) в ГУЛАГе свирепствовали сыпной тиф и цинга.

Всего в 1938 году в лагерях умерло около 35 тысяч человек, во всех подразделениях ГУЛАГа (включая колонии и тюрьмы) — более 108 тысяч человек или 5% всех заключенных и арестованных.

Максимальной, согласно данным Госархива, смертность в ГУЛАГе была в 1942 и 1943 годах — тогда умерло 352 тысяч 560 человек (скончался каждый четвертый заключенный) и 267 тысяч 826 человек (каждый пятый) соответственно.

Саморубы, ложкоглоты и актированные

Из совершенно секретного циркуляра НКВД №179 от 8 апреля 1943 года, подписанного начальником оперативного отдела ГУЛАГа Яковом Иоршем: «В Наволоцком лагерном пункте УИТЛиК УНКВД по Архангельской области вскрыта и ликвидирована группа в составе 7 заключенных, участники которой с целью уклонения от работы вводили себе под кожу керосин, затем к образовавшимся ранам прикладывали мыло с солью и лепестки ядовитых цветов. <...> В Северо-Двинском ИТЛ НКВД выявлена группа заключенных, участники которой продолжительное время употребляли в большом количестве соль и воду, вызывали этим искусственное опухание и добивались освобождения от работы. Для этой же цели группа заключенных из колонии НКВД Новосибирской области систематически употребляли в пищу мыло».

Самоповреждения, которые наносили себе заключенные, чтобы угодить в больничный барак и получить передышку от работы, на лагерном языке назывались «мастырками». «Самым распространенным (и верным...) средством было вдеть нитку в иголку, вывозить, выпачкать нитку в грязи, в самой настоящей, болотной, в грязном песке, в грязной луже, и затем иголку с ниткой пропустить под кожей руки или ноги. И в результате — гнойное воспаление, абсцесс, флегмона. Врач стоит перед фактом: гнойное воспаление клетчатки. Сильная краснота, припухлость, высокая температура, изнуряющая боль. Необходимо срочно отправить в больницу. Но начальство допытывается у врача, не "мастырка" ли это. Сколько возни у врача с такими случаями, без конца допросы из-за этих "мастырок"», — вспоминал осужденный врач Кауфман.

Уличив заключенного в самоповреждении, его признавали виновным в саботаже: могли добавить срок или не оказывать медпомощь. В книге Эпплбаум один из опрошенных ей заключенных вспоминает историю уголовника, отрубившего себе топором четыре пальца на левой руке: с лесоповала его не отправили в инвалидный лагерь, а заставили сидеть на сильном морозе и смотреть, как другие работают. «Если бы, замерзая, он попробовал встать размяться <…> его бы немедленно застрелили "при попытке к бегству" <…>. Очень скоро он сам попросил дать ему лопату и, придерживая ее, как крючком, единственным уцелевшим пальцем левой руки, кидал мерзлую землю, плача и ругаясь». Кауфман рассказывает о «ложкоглоте» (заключенном, который проглотил острый черенок столовой ложки, расcчитывая на операцию и двухнедельное пребывание на больничной койке) — по приказу оперуполномоченного врачи отказались его оперировать и с невыносимыми болями и угрозой разрыва кишечника выписали в барак.

Отказы в госпитализации получали не только «саморубы»: врачам не рекомендовалось лечить в стационаре осужденных немецких военнопленных и врагов народа (ограничивались выдачей медикаментов амбулаторно), запрещалось «либеральничать» с приговоренными к тюремному заключению. На освобождение заключенных от работы существовала квота: Эпплбаум цитирует воспоминания врача-заключенного Вадима Александровского, который рассказывал, что ежедневно освобождения от работы по состоянию здоровья у него просили 30-40 человек — около 10% «населения» лагпункта. «Фактически освобождать более 3–5 процентов не полагалось. Дальше начинались разборы».

Пределом мечтаний не выдерживающего непосильной работы заключенного была «актировка» — списание из лагеря по инвалидности. Публицист-монархист Иван Солоневич, прошедший через лагерь в Карелии, писал: «Комиссия врачей и представитель лагерной администрации… составляли акты и после некоторой административной волокиты из лагерей выпускали — обычно в ссылку на собственное иждивение — хочешь — живи, хочешь — помирай. Нечего греха таить: по таким актам врачи норовили выручать из лагеря в первую очередь интеллигенцию. Для ГПУ эта тенденция не осталась, разумеется, в тайне, и "активация" была прекращена. Инвалидов стали оставлять в лагерях. На работу их не посылали и давали им по 400 граммов хлеба в день — норма медленного умирания».

В 1939 году начальник санитарной службы всего ГУЛАГа Исаак Гинзбург был приговорен к расстрелу военным трибуналом — и среди прочего ему вменялось то, что им «были созданы благоприятные условия для освобождения по болезни осужденных за контрреволюционные преступления». Показания против него давали бывшие начальники ГУЛАГа Матвей Берман и Израиль Плинер (оба они впоследствии были расстреляны). В итоге смертную казнь Гинзбургу заменили на 25 лет лагерей. В 1955 году приговор отменили за отсутствием состава преступления. Гинзбурга выпустили из лагеря, дальнейшая его судьба неизвестна.

В мае 1944 года запрет «актировать» инвалидов, осужденных по определенным статьям, стал официальным: вышел совместный приказ НКВД и НКГБ за подписью Лаврентия Берии и Всеволода Меркулова. Документ запрещал освобождать досрочно всех осужденных по 58-ой статье, рецидивистов и бандитов, осужденных за тяжкие воинские преступления, а также «лиц из числа национальностей воюющих с СССР стран (немцы, финны, венгры, румыны, итальянцы), независимо от характера преступления». Вместо освобождения неизлечимых душевнобольных отправляли в специальные психиатрические больницы, более известные как психотюрьмы, а нетрудоспособных стариков и инвалидов — в инвалидные команды.

На нож или под расстрел

Решая, освобождать заключенного от работы или нет, актировать или не актировать, врач каждый раз пытался одновременно избежать и наказания от администрации лагеря, и мести блатных.

«Врачи находились под страшным давлением противоборствующих сил. Если у них из-за неоказания медицинской помощи слишком много заключенных умирало, им грозили неприятности или даже лагерный срок, — пишет Энн Эпплбаум. — С другой стороны, на них воздействовала самая жестокая и агрессивная часть лагерной уголовной элиты, которой нужны были освобождения от работы. Если врач хотел давать отдых действительно больным пациентам, он должен был сопротивляться натиску блатных».

Поляк Кароль Колонна-Чосновский, работавший фельдшером в лагпункте, где содержались только уголовники, рассказывал, что его предшественника зарубили топором. К нему человек с топором тоже явился, требуя освободить от работы. Чтобы выжить, Колонна-Чосновский заключил сделку с лидером блатных лагпункта Гришей: тот мог ежедневно давать ему фамилии двух человек, которых фельдшер освобождал от работы, но остальные решения медик принимал по своему усмотрению.

Борис Нахапетов приводит жалобы вольных врачей на тяжелые условия работы в лагерях из-за специфики «спецконтингента». Из отчета начальника медотдела спецлагпункта Вятлага Мухамедзяновой: «Очень трудно медицинскому персоналу работать в лагере, приходится выносить всякие оскорбления, унижающие человеческое достоинство, угрозы убийства и т.д. Мне приходится ходить по зонам, где живут заключенные, и поднимать их на работу, выяснять, кто из них симулянт, а кто нет. Приходится слышать все, даже угрозы убийства…» Врач Севураллага Коротаева: «Условия работы очень тяжелые и опасные, было несколько случаев нападения на врачей со стороны заключенных. Заключенные, которые хотят досрочно освободиться по болезни, стараются всячески усугублять болезнь, не принимают лечения, не принимают пищи, чем доводят себя до полного истощения».

«Давай, гад, освобождение, не то пощекочу!», — вспоминал Вадим Александровский слова заключенного-уголовника Проничева, который прямо на приеме ударил его ножом, целясь в сердце. «Я успел инстинктивно поднять левую руку, и удар пришелся в плечо. Шрам остался на всю жизнь».

В материалах государственного архива есть приказ ГУЛАГа №69 от 1934 года, по которому можно составить представление о том, за что врач-заключенный, если ему повезло не погибнуть от рук блатных, мог получить дополнительный срок или даже быть расстрелян. За производство аборта со смертельным исходом в антисанитарных условиях в пьяном виде, за оказание помощи «только классово чуждым нам элементам», «за бытовое разложение».

«На БАМе <...> подвергнут высшей мере социальной защиты заключенный врач Чижов, преступно дававший заведомо неправильные врачебные заключения при медосвидетельствованиях, следствием чего явились искривления политики освобождения по инвалидности. Там же подвергнуты наказаниям заключенный врач Кочкин за пьяные дебоши, оскорбление заключенных женщин и нанесение побоев и заключенный дезинфектор Рябошапка за халатное отношение к служебным обязанностям, следствием чего явился пожар дезкамеры. В Карлаге за бытовое разложение снят с работы и предан суду заключенный лекпом Фофанов. В Карлаге же обнаружен самозванец — врач-заключенный Бек-Домбровский, долгое время до этого работавший в Вишлаге на врачебной работе».

Светила под конвоем

Попытка самозванца представить себя лагерным врачом объяснима: несмотря на постоянные угрозы и большую ответственность, работа в больнице была куда привлекательнее для заключенного, чем непосильный труд в шахте или на лесоповале. Врач, хотя и передвигался под конвоем, нередко даже жил в отдельной каморке или отгороженном от общего барака углу — это считалось привилегией избранных. «Когда я ложился спать, мне казалось, что луна улыбается мне в окно», — вспоминал свои ощущения после назначения врачом лагерной больницы хирург Исаак Фогельфангер.

Абрам Кауфман писал, что несмотря на «привилегии», врачей, как и остальных заключенных, после шести вечера запирали в бараках, после этого оказать срочную помощь больному было невозможно: «В 12 часов ночи дежурный надзиратель делает с дежурным врачом обход остальных больничных бараков, то есть выпускает врача и открывает ему двери других больничных бараков, а потом провожает врача обратно и запирает за ним его барак. Мы, врачи, не раз говорили своему начальству, что ночью нет медицинской помощи больным — дежурный врач не может попасть ночью к больному — все под замком. Но все разговоры впустую — "не положено"».

Под конвоем врачи лечили и сотрудников лагеря — вплоть до начальника. Из воспоминаний доктора Кауфмана о работе в Кенгире (Степной лагерь, Казахстан): «Меня водили ежедневно то в автомобиле, то на лошади к инженерам, директору банка, к главбуху и помимо них ко всем лагерным начальникам (спецчасти, КВЧ, санчасти, снабжения, оперуполномоченных и др.) <...> Сам начальник лагеря положил свою мать в отдельную комнату лагерной больницы, дал отдельную сестру (заключенную, конечно), и "пожалуйста, доктор, лечите ее". Принял, лечил, целых три недели пролежала в моем отделении. У оперуполномоченного заболел ребенок — в лагерную больницу. То туберкулезного "опера" поместили, то жену начальника КВЧ. И, конечно, в отдельную комнату каждого. Пользуются лагерной больницей, как своей, и лечи их, и лекарства давай, уход, дежурную сестру отдельную».

Александр Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ» пишет, как в том же Кенгире начальник лагеря требовал, чтобы его лечил находившийся у него же в опале испанский хирург Хулиан Фустер. «Не угодил начальнику ОЛПа хирург Фустер, испанец. "Послать его на каменный карьер!" Послали. Но вскоре заболел сам начальник, и нужна операция. Есть другие хирурги, можно поехать и в центральную больницу, нет, он верит только Фустеру! Вернуть Фустера с карьера! Будешь делать мне операцию!»

Фустер, конечно, был не единственным врачом с именем, работавшим в ГУЛАГе. В Устьвымлаге отбывал срок знаменитый иммунолог-микробиолог Павел Здродовский, которому из-за статьи и «собачьего» формуляра (в нем было указано, что ученый склонен к побегу, и запрещалось его расконвоировать) удалось устроиться на работу только фельдшером в далекой командировке. В лагерях Дальстроя отбывали наказание и работали врачами терапевт Сергей Мазовецкий и хирург Михаил Свешников.

Борис Нахапетов, ссылаясь на воспоминания соловецкого узника Чиркова, пишет о «звездном» штате врачей лазарета на Соловках: заведующим был известный московский педиатр Леонид Титов, хирургическим отделением руководил прославленный профессор Аркадий Ошман, терапевтическим — профессор Владимир Удовенко из Киева. В том же госпитале работали известный в Москве детский врач Густав Тюрк и невропатолог Николай Коротнев.

Мучители и могильщики

Помимо врачебных комиссий, лечения истощенных и покалеченных, обслуживания лагерного начальства в обязанности медиков ГУЛАГа входило участие в подавлении акций протеста — в частности, голодовок. О насильном кормлении заключенных рассказывает Абрам Кауфман: «После трех-четырех дней голодовки голодающих приводят в больницу, в мое отделение, чтобы искусственно кормить их по положенному рациону. Пока не образумятся. А после этого — в тюрьму. <...> По первоначалу каждый протестует против этого метода кормления, сопротивляется, называет это насилием, ругаясь. Со многими приходится бороться — чуть ли не шесть человек держат его во время кормления. В конце концов они сдают позиции в бессилии своем и начинают кушать».

Еще одна обязанность врача — сопровождение «спецгруза» (гроба с умершим) и удостоверение смерти заключенного. Кауфман рассказывает, как происходила отправка «спецгруза» за зону в Карагандинском лагере в начале 1950-х годов: «"Спецгруз" отправляется из лагеря только ночью, в 11—12 часов. Подъезжает к мертвецкой телега, на которую кладут "спецящик", а большей частью несколько. При этом должен присутствовать дежурный врач (заключенный, конечно). Он отвечает за труп и сопровождает телегу с "гробом" до вахты, где вахтер (солдат из гарнизона МВД) поднимает крышку гроба и тычет штыком в труп. Врач заверяет, что это тело заключенного, умершего такого-то числа в больнице. Тогда открываются ворота и телегу со "спецгрузом" выпускают за зону, на волю». На воле заключенных в ящиках хоронили, закапывая в общей яме.

«Их цель помогать угнетению и быть могильщиками», — писал о лагерных медиках Александр Солженицын. В отличие от Варлама Шаламова, автор «Архипелага ГУЛАГ» не считал, что санитарная служба чем-то отличается от остальных подразделений репрессивной машины-убийцы.

«Когда комендант и бригадир избивают доходягу за отказ от работы <...> не санчасть ли <...> отказывается составить акт, что было избиение, а потом отказывается и лечить? А кто, как не санчасть, подписывает каждое постановление на посадку в карцер? <...> Когда по вине прораба или мастера из-за отсутствия ограждения или защиты погибает на производстве зэк, — кто как не лекпом и санчасть подписывают акт, что он умер от разрыва сердца? <...> Или санчасть освобождала когда-нибудь всех, кто в этот день был действительно болен? Не выгоняла каждый день сколько-то совсем больных людей за зону? <...> Или может быть в каком-нибудь лагере санчасть имела возможность отстоять действительно человеческое питание? <...> Врачей никто во всем этом и не винит (хотя часто слабо мужество их сопротивления, потому что на общие страх идти), но не надо же и легенды о спасительной санчасти».

https://zona.media/article/2016/20/02/sansluzhba

Tags: репрессии, сталинщина
Subscribe

  • Социальный состав жертв репрессий до сих пор не изучен

    Несколько дней назад я наткнулся на список репрессированных фотографов: по прикидке составителя, с 1923 по 1941 год арестован был чуть ли не каждый…

  • Репрессированные фотографы

    Случайно наткнулся на такую информацию: В Российской Империи за 77 лет существования фотографии с трудом набралось 50 фотографов-преступников,…

  • Зафрендил corporatelie

    corporatelie - Михаил Наконечный, историк, специализируется, в частности, на теме смертности в ГУЛАГе и в Российской Империи. В своем блоге…

promo banguerski_alex april 11, 2018 15:00 1
Buy for 100 tokens
Мою статью разместили на сайте весьма солидного журнала "Россия в глобальной политике": Поджечь траву, избежать пожара 29 января 2018 Александр Бангерский Александр Бангерский Резюме: Столетие Февральской, а затем и Октябрьской революции 1917 года прошли на удивление тихо и…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments