Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote,
Александр Бангерский
banguerski_alex

Category:

Двенадцать основных черт русского национального характера (продолжение)

2.

В состоянии взрыва русский человек становится разрушительным и для окружающих, и для себя.

За пределами устойчивости (неотзывчивости) ко внешним стимулам и раздражителям, когда ситуация становится провоцирующей, начинается нарастание тревожности. В этом состоянии мы становимся взрывоопасными. А в состоянии взрыва «вышибаются» все заслоны контрольных механизмов и эмоции бушуют бесконтрольно и яростно до тех пор, пока не разрядится весь накопленный отрицательный потенциал.

Если, предполагает Валентина Чеснокова, наши предки также были эпилептоидами, то становится совершенно понятным большое количество праздников, существовавших на Руси. Для того, чтобы войти в новый для себя ритм - ритм праздника - тоже требовалось время. Чеснокова верно замечает, что обряды в русской культуре прошлого (именно прошлого, потому что в настоящее время мы, фактически, не имеем полноценных обрядов, кроме тех, которые сохранила в своём упорном, хотя и несколько обособленном существовании Русская православная Церковь) осуществляли весьма специфическую функцию: предварительной разрядки эпилептоида. Обряды по возможности разгружали эпилептоида до наступления момента «взрыва», в состоянии которого, когда «психика» переполнится, полетят все предохранительные механизмы. Предоставленный самому себе эпилептоид, как правило, как раз и доводит дело до разрушительного эмоционального взрыва.

Валентина Чеснокова по поводу такой особенности в характере эпилептоида замечает следующее: «Он терпит и репрессирует себя до последней крайности, пока заряд эмоций не станет в нём настолько сокрушителен, чтобы разнести все запретные барьеры. Но тогда он уже действует разрушительно не только на эти барьеры, но и на всё вокруг. Кроме отдельных редких случаев (например, отечественных войн), такие разрушительные тенденции, как правило, пользы не приносят. Но сам эпилептоид ничего с этим поделать не может - он своей эмоциональной сферой не владеет, это она владеет им. Однако культура выработала форму, регулирующую эпилептоидные эмоциональные циклы. И этой формой (по совместительству, потому что у него есть много и других функций) является обряд [...].

Обряд - сильное средство, и сила его заключается в связи с культом. Только благодаря этой связи он получает тот громадный авторитет, который позволяет ему владеть сердцами: он не просто способен вызывать или успокаивать эмоции, он может их окрашивать в тот или иной настрой, он может переводить их в другую плоскость.

Поэтому наш соотечественник - эпилептоид - был таким любителем и суровым хранителем обрядов: они приносили ему огромное облегчение, не только раскрепощая и давая выход эмоциям, но ещё и окрашивая эти эмоции в светлые, праздничные, радостные тона [...].

Эпилептоиду нужно много времени, чтобы по-настоящему отдохнуть; он не виноват, у него заторможенность, у него репрессия, - он не может вот так сразу взять, и начать праздновать. Он должен "раскачаться", войти в новый для себя ритм, привыкнуть к мысли, что пришёл праздник, что можно веселиться. На это у него уходит много времени. Только после этого он может начать "выкладывать" свои эмоции. Один день для эпилептоида - вовсе ничто, он и растормозиться как следует не успеет.

С другой стороны, начав веселиться, он также не может сразу остановиться, и веселится долго и основательно, пока не исчерпает запас веселья. А запас у него большой. Вот и растягивается праздник на несколько дней, а то - и на недели [...].».

Из приведённых выше цитат становится понятно, чем обусловлены взрывные, а подчас - и разрушительные проявления в русском национальном характере. Обусловлены они социальным архетипом, который формировался в течение многих столетий и который может поддаться лёгкой коррекции (всего лишь коррекции!) отнюдь не за десять и даже не за двадцать лет.

После состояния взрыва происходит возвращение к состоянию успокоенности и даже некоторой замедленности и начинается новое накопление эмоционального потенциала, расходуемого в обычном состоянии очень скупо и только - определённой окраски (умеренной и мягкой).

Именно это сочетание терпеливости и взрывоопасности делает русских довольно непредсказуемыми и не всегда понятными в поведении для других.

16

Ярость эпилептоида опасна и для него самого, и для других

3.

Труд в русской национальной культуре имеет довольно большое, но - чисто прикладное значение. О причинах поиска «смысла жизни».

В русской национальной культуре большое значение имеет связь труда с ценностью внутреннего самосовершенствования человека. Такая связь должна формировать в нём необычайно сильную личность, вызывающую огромное уважение окружающих. При этом - что и неудивительно! - к продукту, к результату труда связь труда и самосовершенствования человека не имеет никакого отношения.

Этим и объясняется тот факт, что для русского человека моральное стимулирование труда имеет не меньшее значение, чем материальное (опять же, вне зависимости от того, осознаёт он это, или нет). Этим же объясняется существование достаточно устойчивого мифа о том, что русские не умеют хорошо работать.

Однако нам - здесь и сейчас - интересны не только исторические экскурсы, но анализ сегодняшней ситуации. С учётом характера развития современной цивилизации западноевропейского типа, в которую уже не первое столетие встроена Россия, не сложно заметить, что роль труда в парадигме русского национального характера претерпела дальнейшие существенные изменения.

Необходимость трудиться, зарабатывать на жизнь, безусловно, способствует накоплению эмоционального напряжения. И если в прежние времена, как уже было сказано, роль эмоциональной разрядки, предотвращавшей переход напряжения в состояние взрыва, выполняли праздники и обряды, то теперь этого нет. Напряжение нарастает, а механизмов «выпуска пара» нет.

Валентина Чеснокова замечает: «Современная промышленная цивилизация отняла эту радость (радость праздника - Consp.) не только у нашего, но и у всех народов, втянутых в её орбиту, по существу уничтожив, дисквалифицировав праздник. Она разрушила циклическое движение времени, вытянув его в одну сплошную одноцветную нить, устремлённую в неопределённое будущее [...].

С беспощадной очевидностью современному человеку предстаёт истина, которую утверждают все великие религии мира - нет более жалкого и безнадёжного рабства, чем рабство у собственных потребностей. Современный человек - каторжник своего собственного будущего. Непрерывно и "ударно", как говорили в 1930-е годы, без выходных и отпусков, он работает на реализацию своих идей и планов, которых у него громадное количество. В сером потоке неотличимых друг от друга дней он трудится, как муравей, и в нём накапливается безысходная, застарелая, неизлечимая усталость.

Осознав усталость, он набрасывается на развлечения. Он стремится до отказа заполнить ими свои выходные и отпускные дни».

Валентина Чеснокова по этому поводу приводит крайне уместную цитату из книги немецкого философа и преподавателя Отто Фридриха Больнова (Otto Friedrich Bollnow; 1901-1991) «Новое сокровенное» («Neue Geborgenheit». - Stuttgart, 1960): «Общий для всех момент заключается в той поспешности, с которой человек стремится получить по возможности большее количество переживаний в это ограниченное время, так чтобы полностью измученным добраться с праздника домой, чтобы вернуться в понедельник на работу уже совершенно вымотанным, чтобы затем нужно было отдыхать от приведённого отдыха. То, что должно давать отдых, разрядку от напряжения, само становится напряжением [...].

Фридрих БольновФридрих Больнов

Это удивительное превращение - превращение нашего отдыха в нечто такое, от чего, в свою очередь, надо отдыхать, - указывает на то, что во всей структуре нашей жизни кроется какая-то глубинная ошибка, которая толкает нас вперёд, ко всё новым напряжениям и не позволяет по-настоящему глубоко расслабиться».

Что же делать? Ещё в конце 1950-х годов Отто Больнов дал ответ на этот вопрос: чтобы снять напряжённость, нужно «остановить» время. Однако время остановить можно только тогда, когда оно движется циклически, периодически проходя одни и те же фиксированные точки. Этими точками как раз и являлись праздники - именно они обладают свойством рассекать, структурировать и как бы останавливать время. Упорядоченность во времени, по мнению Больнова, как раз и закрепляется устойчивыми ритуалами (обрядами).

Обряд создаёт ощущение праздника. Праздник как бы останавливает бег времени и освобождает человека из подчинения ему, позволяет человеку выпрыгнуть (пусть и на время) из состояния бесконечной гонки за своим будущим. Только при этом условии, замечает Валентина Чеснокова, возможна эмоциональная встряска и, как следствие, - разгрузка, снятие напряжения.

В России в последние годы, вроде бы, федеральные власти сделали первые шаги в направлении: Государственная Дума ФС РФ уже, фактически, закрепила почти две недели новогодних праздников. Периодически дебатируется вопрос о том, что аналогичную по времени череду праздничных дней необходимо установить и в начале мая. Но есть проблема.

Праздник можно установить директивным путём. Однако в социальном архетипе русского национального характера (впрочем, не только русского) праздник без обряда - это не праздник. Обряд может создать праздник. Но сам обряд директивным путём создать невозможно. Такого рода попытки предпринимались в России ещё в советские времена (вспомним хотя бы «безалкогольные свадьбы» середины 1980-х годов). Но ничего из этого не вышло, что и неудивительно: как можно совершать некие внешние действия, которые не имеют внутреннего смысла?

Валентина Чеснокова абсолютно верно замечает: «Для того, чтобы набрать силу, обряду нужны столетия [...]. Настоящий обряд не предлагает человеку готового смысла, он выводит его на путь к нему. Человек должен сам хорошо потрудиться, чтобы обрести смысл. Он работает над этим всю жизнь. А обряд должен ему в этом только помогать и направлять [...].

Это не означает в чисто интеллектуальном смысле понять, для чего я живу, это означает ощутить всем существом, что вот я - человек, а вот - моя жизнь, она лежит передо мной, обычно за делами и заботами я не вижу её так, всю сразу, но сегодня - праздник, дел нет, а жизнь - вот она. Из этой перспективы "остановленного времени" я вижу, что она идёт неудержимо, она совершается, - удовлетворён ли я тем, как она совершается? Каков будет ответ каждого человека на этот импульс, зависит от этого человека. Дело обряда привести его в этот пункт и поставить лицом к жизни.

И каждый раз такая встреча "лицом к лицу" вызывает в человеке катарсис. Только после этого можно считать, что разрядка эмоций в человеке завершилась. Но такого катарсиса человек не может пережить, не встретившись со смыслом».

И это совершенно верно. От своих друзей и знакомых в ситуациях, когда они в дружеских разговорах начинают жаловаться на страшную загрузку на работе, я нередко слышу столь хорошо многим знакомую фразу: «Я работаю для того, чтобы жить, но я не хочу жить для того, чтобы работать!».

Валентина Чеснокова много внимания в своей книге уделяет распаду естественной некогда гармонии (пусть отчасти и относительной) в обустройстве жизни русского человека. Этот распад в массовом масштабе, по её мнению, начался, конечно же, не вчера. По сути, процесс был запущен с того момента, когда Россия начала входить в фазу промышленной революции.

Характеризуя состояние человека и общества в советские времена, Чеснокова, которая писала свою книгу в начале 1980-х годов, делает верное замечание: «Чем больше марксистская идеология, имеющая в своей основе протестантскую иерархию ценностей, пытается направить внимание человека на труд, как главную жизненную потребность, как предназначение человека в мире, "соблазняя" возможностью "творчества", "созидания", "развития своих талантов", тем сильнее наша собственная, древняя система ценностей напоминает нам, что труд - лишь "одна осьмая искомого". А где остальные семь осьмых? И тем более болезненно и страстно стремится человек остановить время, чтобы понять, как ему устроить свою душу на эти остальные семь осьмых [...].

Бессмысленным для устроения его души трудом человек должен заниматься всю жизнь с некоторым числом выходных, но практически без остановок во времени. Не удивительно, что он не просто отчуждён от своего труда, он от него отвращается.

И это лежит в основании феномена, называемого "бытовым пьянством"».

4.

Бытовое пьянство и алкоголизм как ответ на трудовое и моральное закрепощения населения.

18

В самом деле, пьянство и алкоголизм считаются неотъемлемой чертой национального характера русских людей. При том, что выпивают - очень хорошо выпивают! - и представители других этносов. Однако именно русским приписывают пьянство и алкоголизм в качестве одной из основных национальных черт. В чём дело?

С одной стороны - и об этом уже было сказано - о русских в последние столетия было сложено немало баек и мифов. Причём, многие из них, явно не соответствующие действительности, создавались намеренно (причины этого мифотворчества - тема для отдельного большого разговора). С другой стороны, было бы, по меньшей мере, наивно не признавать очевидный факт: усиливающуюся алкоголизацию русского населения. В чём же кроются глубинные причины этого явления?

Вновь предоставлю слово Валентине Чесноковой: «Бытовое пьянство - это стереотип поведения, в который оформилась хроническая неудовлетворённость  человека, занятого бессмысленным для него трудом, и столь же хроническая жажда праздника.

Схема этого стереотипа очень проста: вырваться с работы - встретиться с компанией - купить бутылку - распить бутылку - найти ещё денег - купить бутылку - распить бутылку - найти ещё денег... И так - до момента полного отключения. Утром человек появляется на работе несколько одуревший, но по мере того, как голова его проясняется, оживает неудовлетворённость, тоска и, как говорится в поговорке, лыко-мочало, начинай сначала.

И поскольку, как мы утверждали выше, соотечественник наш по природе своей ритуалист, он всю эту сферу бессмысленных поисков смысла и возни вокруг бутылки оформил как ряд совершенно автоматических реакций, привычек-ритуалов. К сожалению, по-видимому, это уже не просто индивидуально устанавливаемые ритуалы, а начало укоренения "социального архетипа". Ситуация затянулась, надежды на изменение практически нет никакой: труд всё больше индустриализируется, отчуждается от человека, обряды гибнут и распадаются, праздник становится всё менее достижимым, время - всё более неподвластным человеку. И тогда человек, ожесточившись, начинает разрушать весь этот порядок изнутри: он втаскивает свой убийственный стереотип в сферу труда и начинает пить на работе.

Он достиг, наконец, определённого, хотя и очень плохого состояния эмоционального баланса: его эмоции постоянно несколько "распущены", он взрывается часто, но по мелким поводам и вспышки эти кратковременны и неопасны. Сознание его постоянно замутнено и вполне мирится с ложными и иллюзорными смыслами. Он что-то утверждает, против чего-то борется в своём пьяном понимании. А, фактически, живёт вне реальной ситуации. Он вышел из-под принудительного гнёта ценностно неприемлемой для него ситуации. Убийственным способом? - Да. А что, есть другие? Пусть ему покажут [...].

Пьянству - бой!Начинаются разговоры о том, что необходимо наладить организацию труда и поднять трудовую дисциплину. И все эти попытки претворяются в какую-то жалкую бюрократическую суету с проведением проверок, контроля и ловлей опоздавших. И этими убогими средствами надеются поправить то, что вызвано ни более, ни менее, как дезорганизацией духовной и эмоциональной сферы. Это всё равно, что от смерти лечить припарками [...].

В этом, как мне кажется, основная трагедия нашего этнического пьянства. Человек пьёт, потому что чувствует неудовлетворённость от серой, бессмысленной текучки, от этой суеты, которая не может быть настоящей жизнью, он как бы отбрасывает её от себя, хочет выйти вовне, стать над нею - и для этого напивается, раскрепощается, даёт волю эмоциям.

Эмоции бушуют, но они бушуют в пустоте. Опьянённое сознание заполнено призраками, искажёнными образами, иллюзиями, иногда - мрачными и тяжёлыми, иногда - безудержно оптимистическими и восторженными, но всегда - ложными. И по поводу этих иллюзий он переживает фальшивые катарсисы.

Проспавшись и вернувшись к своим будням, он ощущает (не понимает, а именно "нутром ощущает", переживает) возросшую неудовлетворённость и продолжающуюся пустоту. И он... опять прибегает к алкоголю, считая, что в предыдущий раз просто не хватило времени, были не те обстоятельства и т.д.».

Ещё раз повторюсь, что эти тенденции были отмечены Валентиной Чесноковой - да и не только ею! - уже в 1970-х годах. Время показало, что процесс алкоголизации (а с 1990-2000-х годов - ещё и нарастающий вал наркомании) и отвращения к труду, который является не осознанной, а навязанной необходимостью, в России с тех пор только нарастал. Учитывая тот факт, что общественное, политическое и экономическое устройство в России с начала 1990-х годов с умноженными силами продолжает строиться на принципах протестантской этики, нет ничего удивительного в том, что моральная дезорганизация основной массы населения только усилилась. Понятно, почему: протестантская этика, безусловно, хороша для англосаксов. Но - не для русских.

Сколько бы не сетовали современные российские либералы на тему, почему Россия - не Америка, эти горестные причитания так и останутся гласом вопиющего в пустыне. Социальные, политические и экономические стандарты США в России, конечно же, могут быть внедрены в полном объёме при одном «маленьком», но очень важном условии: едва ли не стопроцентной замене населения России.

Работая над текстом этой статьи, я, перебирая дома книги, наткнулся на один роман, который впервые прочитал в самом начале 1990-х годов. Перечитав его сегодня, я - что вполне естественно - иначе оценил его содержание. И хотя это в чистом виде беллетристическое, а не научное произведение, в нём содержится масса крайне любопытных наблюдений, небезынтересных с точки зрения рассматриваемой сейчас проблематики. В том числе - и с позиции разрушения мифа о русских, как об исключительно сильно пьющей нации.

Вот первая цитата из этой книги: «Ни высокие заработки, ни довольно значительные дополнительные льготы не способны компенсировать этот безрадостный, бездуховный труд, физически тяжкий и убийственно монотонный - одно и то же час за часом, изо дня в день. Сам характер работы лишает человека гордости за то, что он делает. Рабочий на конвейере никогда ничего не завершает, не ставит точки; он ни разу не собирает автомобиля целиком, а лишь соединяет какие-то части - там прикрепил металлическую пластину, тут подложил шайбу под болт. Вечно та же пластина, та же шайба, те же болты. Снова, и снова, и снова, и снова, и снова [...]. По мере того, как идут годы, многие, хоть и ненавидят свою работу, но смиряются. Есть, правда, и такие, которые не выдерживают и сходят с ума. Но любить свою работу никто не любит.

Словом, рабочий на конвейере, будто узник, только и думает о том, как бы вырваться из этого ада. Одной такой возможностью для него является прогул, другой - забастовка. И то, и другое вносит разнообразие, нарушает монотонность, а это - главное».

Артур ХейлиАртур Хейли

Цитата взята, конечно же, из знаменитого романа Артура Хейли (Arthur Hailey; 1920-2004) «Колёса» («Wheels»), который впервые был опубликован в 1971 году. А теперь приведу ещё две цитаты из романа Хейли: «Понедельники и пятницы на автомобильных заводах из-за прогулов - самые тяжёлые для начальства дни. Каждый понедельник куда больше рабочих, чем в любой другой день, не являются на работу; а за понедельником по числу прогульщиков следует пятница. Дело в том, что по четвергам обычно выдают жалованье, и многие рабочие предаются трёхдневному запою или принимают наркотики, а в понедельник отсыпаются или приходят в себя.

Таким образом, по понедельникам и пятницам все проблемы отступают на второй план, кроме одной, самой главной: как обеспечить выпуск продукции, несмотря на критическую нехватку людей. Людей переставляют, точно пешки на шахматной доске. Некоторых перебрасывают с той работы, к которой они привыкли, на ту, которой они раньше никогда не выполняли [...].

Это, естественно, не может не сказаться на качестве. Поэтому большинство машин, выпущенных в понедельник и в пятницу, собраны кое-как, с "запланированными" дефектами, и те, кто в курсе дела, избегают их, как гнилого мяса. Некоторые наиболее крупные оптовики, которым известно это обстоятельство и с которыми фирмы считаются ввиду объёма их закупок, обычно требуют для наиболее уважаемых клиентов машины, собранные во вторник, среду или четверг, и сведущие покупатели обращаются именно к таким оптовикам, чтобы получить приличную машину. Сборка автомобилей для служащих компании и их друзей производится только в те же дни».

И, наконец, вторая цитата из того же романа на ту же тему: «Игры на первенство мира, как и начало охотничьего сезона в Мичигане, были событиями, которых автомобилестроители страшились больше всего. В эти периоды прогулы достигали апогея - даже мастера и начальники цехов не составляли исключения. Качество резко падало, а когда шли игры на мировое первенство, дело осложнялось ещё и тем, что рабочие больше внимания уделяли карманным приёмникам, чем своей работе. Мэтт Залески помнил, как в 68-м году, во время игр на первенство, которые выиграли "Детройтские тигры", он мрачно признался жене Фриде - это было за год до её смерти: "Я бы сейчас не пожелал даже врагу своему купить собранную сегодня машину"».

Очевидно, что процесс отчуждения труда, его результатов от духовной сферы человека - явление, свойственное не только России. И это неизбежно приводит всё большее число людей как из мира науки, искусства, так и просто людей думающих к мысли о том, что современная цивилизация западноевропейского типа развивалась и развивается в направлении, противоположном потребностям своих граждан.

Валентина Чеснокова замечает, что человеку, таким образом, очевидно требуется гораздо больше свободного времени, чем он его имеет теперь. Но если человеку механически дать больше выходных, никоим образом не расчленив и не организовав дополнительное свободное время, у многих оно всё заполнится бытовым пьянством. Раз этот «алкогольный» архетип начал действовать, он будет стремиться завоевать всё новые и новые сферы. Бороться с таким архетипом можно только посредством другого архетипа, более сильного и ценностно значимого. Как говорится, клин клином вышибают.

Продолжать же эту борьбу формальными, государственными и юридическими способами бессмысленно. Можно, конечно же, строить новые танцевальные залы (для тех, кто любит поплясать), открывать новые караоке-клубы (для тех, кто любит в свободное время попеть), строить всё новые и новые дворцы спорта, ФОКи (для тех, кто озабочен своим здоровьем). Но это - не решение проблемы.

Поскольку явно наблюдаемая уже не первое десятилетие дезорганизация русского общества имеет свою основу, прежде всего, в духовной сфере человека, Валентина Чеснокова приходит к естественному выводу о необходимости признания того факта, что эта дезорганизация, помимо прочего, тесно связана целеполаганием и смыслами, которые свойственны русскому национальному характеру.

(продолжение следует)

Read more: http://www.conspirology.org/2011/01/zagadochnaya-russkaya-dusha.htm#ixzz4ygo8yfJV

Tags: Русские, национальная психология, национальный характер, этнопсихология
Subscribe
promo banguerski_alex april 11, 2018 15:00 1
Buy for 100 tokens
Мою статью разместили на сайте весьма солидного журнала "Россия в глобальной политике": Поджечь траву, избежать пожара 29 января 2018 Александр Бангерский Александр Бангерский Резюме: Столетие Февральской, а затем и Октябрьской революции 1917 года прошли на удивление тихо и…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments